Назови меня своей

 — Я не хочу тебя терять, Леллиаль. Я не хочу делиться тобой ни с кем, кроме Марта. Я не хочу тебя никому показывать, даже после ритуала с кулоном. Я хочу, чтобы ты принадлежала только нам и никому больше. Чтобы никто не мог прикоснуться к тебе, кроме нас, — ладони младшего вампира переместились обратно на мою талию и сжали так, что я издала сдавленный возглас и вцепилась в его запястья, с испугом глядя в расплавленное серебро его глаз.

В тёмной глубине зрачка уже разгорался знакомый багровый огонь, а жёсткие нотки, прозвучавшие в последних словах, заставили пожалеть о том, что сразу не сказала о подарке.

Сейчас… Что-то подсказывало, уже поздно. Вдоль позвоночника скатилась капля ледяного пота, внутренности словно покрылись инеем, а воздух стал колючим и вязким, с трудом проходя в лёгкие.

— М-милорд… — просипела я, но он меня не слушал.

Легко стряхнул мои пальцы, потом перехватил запястье той руки, где было кольцо, и больно сжал, вытянув вперёд. Я прикусила губу, глаза защипало, и мелькнула мысль, что синяки точно останутся, с такой силой Валентин стискивал мою кисть.

— А вот это, Леллиаль, говорит мне о том, что кто-то пытался подчинить тебя без нашего разрешения, — медленно проговорил младший носфайи с неприкрытой угрозой в голосе и поднял ладонь, вынуждая меня посмотреть на родовое кольцо Харрэлов. — Увести, забрать от нас. И ты об этом умолчала, — его голос стал мягким, вкрадчивым, но под этой мягкостью крылась острая, режущая сталь. — Кажется, мы говорили, что не любим, когда нам врут, да?

Он продолжал смотреть на меня, а я — на камень в кольце, который стал густо-синим, как ночное небо, и в нём то и дело вспыхивали красные искорки.

Значит, носфайи могут ещё и чувствовать этот амулет на расстоянии, раз Валентин приехал один, оставив брата и племянницу, чтобы проверить, всё ли в порядке. Я медленно перевела взгляд на вампира, отчётливо понимая: меня накажут. Прямо здесь, без всяких разборок, просто потому, что я заставила серьёзно понервничать за себя, как тогда, когда попыталась перерезать вены. И всё же, я не могла не попытаться загладить вину.

— П-простите, пожалуйста, — прошептала дрожащими губами, чувствуя ком в горле. — Я не хотела, честно…

Окружающее слегка расплылось — на глаза навернулись слёзы, и вовсе не от жалости к себе. На себя я скорее злилась, мысленно вновь и вновь обещая больше никогда так не делать и не скрывать от моих хозяев ничего, как бы страшно ни было признаваться.