(не) беги от меня, малышка

И свой конструктор! И еще… Еще…

Он настойчиво тянет меня за собой, не слушая возражения пришедшей в себя Лады о том, что папе надо отдохнуть, выпить чаю и прочее.

Я взглядом обрываю ее, качаю головой."

"Успеется и чай, и отдых, и разговор.

Сначала – сын.

Остальное – вторично сейчас.

Новая жизнь.

– Он не такой, каким я был в детстве, – шепчет на ухо мне мой любимый мужчина, задумчиво перебирая пальцами пряди волос.

Я лежу на его плече, прижимаюсь, блаженно щурясь.

Мне настолько все нравится, настолько все правильно и цельно, что приходится даже сдерживать себя постоянно, чтоб не гладить, трогать, прикасаться без конца к его коже, очерчивать ладонью твердые мышцы живота, вдыхать одуряюще вкусный запах, обволакивающий меня, смешивающийся с горячностью и томной лаской нашей совместной ночи.

Первой настоящей ночи, проведенной вдвоем.

Мне так все нравится в нём: строгий хрипловатый голос, твердость рук, жадность губ, ненасытность и в то же время осторожность в движениях.

Его откровенность мне тоже нравится.

Неожиданная и невероятно располагающая к себе.

Мой похотливый босс словно сбросил маску прожженного лютого дельца, каким я увидела его совсем недавно, в Москве. И опять превратился в моего любимого. В моего пожарного. В моего ангела-хранителя.

Это изменение настолько невероятно, что до сих пор верится с трудом.

Мы лежим, тесно прижавшись друг к другу, на маленьком раскладном диване и боимся пошевелиться.

Диван скрипит при каждом движении.

И мы не спали ни одного мгновения.

Вчера вечером, с трудом успокоив и уложив Богдана, никак не желавшего засыпать, и сто раз заставившего сказать Петра, что он никуда не денется, и что утром тоже будет здесь, мы остались вдвоем.

Наедине.

Я весь вечер собиралась с силами для разговора, неизбежного объяснения ситуации. Потому что… Потому что моя вина во всем этом была. И серьезная.

Все мои мнимые доводы в пользу решения не говорить Петру про сына, теперь казались чуть ли не преступлением.

Глядя этим вечером на невероятно счастливое лицо своего сына, я не могла понять, о чем думала вообще? Что могла лишить его этого всего.

Кошмар. Непростительно. Преступно.

Петр казался настолько поглощенным общением с сыном, настолько счастливым, настолько неподдельным был его интерес, его удовольствие, что я чувствовала себя злодейкой даже не вдвойне, а в десятикратном объеме.