Не гореть!

Олины пальцы на его футболке сжались, захватывая ткань в кулачок, и, не понимая, как такое может происходить с ними, с ней, не испытывавшей никогда ничего подобного, она услышала негромкий всхлип, вырвавшийся из собственной груди. Ни черта он не отрезвлял. И ее ладони заскользили ниже, к его рукавам, чтобы нырнуть под них и чувствовать кожу и мышцы рук. Ее захватило и понесло. И это был не алкоголь. Если Оля и была пьяна, то только от его присутствия. Остальное — побочка.

Денис все-таки оторвался от нее. Легко подхватил на руки и в несколько шагов был в комнате, опускал ее на кровать, сдергивал футболки — с нее, с себя — и впервые, жадно, быстро касался ее кожи, обжигая щетиной грудь, ребра, живот и следом распаляя сильнее губами и языком.

Несколько мгновений она лежала, не шевелясь и глядя на него, на то, как он двигался, создавая поцелуями портрет ее тела. Ладони были закинуты над головой и зависли в воздухе, пока она дышала открытым ртом, как рыба на суше. Взгляд выхватывал рисунок на его груди и плече, частично уходивший на руку.

Присмотреться. Разглядеть. Черные линии, грубые и тонкие, штриховкой и пятнами, вырисовывали под ключицей глаз, натуралистичный, с потеками краски под нижним веком, с ресницами, расползающимися вверх, венами, реками — в ветви дерева. На плече это дерево, облепленное вороньем. Алые пятна, имитирующие кровь — из него, из дерева. Циферблат часов, уходящий вниз по плечу — придающий единства всей этой сложной фигуре. Она никогда не видела раньше. Дэн то в форме, то рукава закрывали. Она никогда не видела. Его не видела. Видеть — не позволяла себе. А сейчас не могла насмотреться.

— У нас татуировки с одной стороны, — зачем-то сказала Оля непонятно кому — себе или Денису.

— Это хорошо или плохо? — спросил Дэн, нависнув над ней.

Она мотнула головой и не ответила. Приподнялась и потянулась губами к его шее. Ее язык, лаская его, чертил замысловатые линии, спускаясь по полукружию вниз, к ключицам и груди. Она никогда так не вела себя, но сейчас отпустила собственные желания, заперев на замок все мысли.

Никакой неловкости, никакого стыда, ничего такого, что она испытывала бы с любым другим мужчиной. Да и не было никаких других. По-настоящему — никогда не было. А то, что было, лишь однажды, чтобы доказать самой себе, что не сошелся свет клином на Денисе Басаргине.

Но, выходит, сошелся. Она аксиому приняла за дурацкую теорему, топчась на месте и ища сложностей там, где их нет.