Он пристально смотрит сначала на меня, затем на Титова. Я не знаю, заметно ли, что мои губы до сих пор горят и пульсируют, но на всякий случай опускаю взгляд и старательно делаю вид, словно пытаюсь стереть грязь с коленок.
— Нужна помощь? – продолжает сыпать вопросами Чернов.
— Нет, спасибо, — твёрдо отвечает Вова. – Мы немного не справились с управлением, но не критично.
Иван хмурится, чешет затылок. Мне до последнего хочется верить, что наш общий друг ничегошеньки не видел.
— Ладно, только живее, ребята. Официанты уже накрыли на стол.
Да и Каминский, кстати, приехал.
Услышав фамилию мужа, я чересчур резво поднимаюсь на ноги и обтряхиваю одежду. К белым шортам будто намертво прилипли песок и колючки. Я чертыхаюсь, поправляю волосы, одёргиваю вниз майку. Веду себя настолько нервно и подозрительно, что даже неопытный человек заподозрил бы что-то неладное.
Иван не оставляет нас с Титовым наедине ни на секунду. Ждёт, пока Вова заберётся на питбайк, а я сяду позади него.
От соприкосновения с сильным мужским телом, чувствую проходящий по венам электрический импульс и захлёбываюсь от эйфории.
— Он ничего не понял, — негромко произносит Титов и заводит двигатель.
Киваю, верю на слово. Обхватываю руками его талию, прижимаюсь щекой к лопаткам. Когда мы срываемся с места и несёмся на базу, я чётко понимаю, что того поцелуя в колючках мне было будто бы… мало.
— Ты не видела Яна? – спрашиваю у Жанны, когда слезаю с питбайка.
Ромашина кривит губы и отводит взгляд. Она злится, но мне нет до неё никакого дела.
— Видела. Он в домике – пошёл оставить вещи.
Поблагодарив Жанну за ответ, я следую по узкой каменной дорожке в нужном направлении и стараюсь не оглядываться. Чары рассеиваются. Чем ближе я подхожу к нашему временному пристанищу, тем чаще у меня перехватывает дыхание.
То, что я целовалась с Вовой – это плохо.
То, что я делала это за спиной у мужа — очень и очень плохо.
Будь на месте Титова кто-то другой — я бы наверное не так сильно переживала по этому поводу. Вероятнее всего, я бы не переживала вовсе.
Поднимаюсь по ступеням, вижу в окне мелькнувшую тень мужа. Это моя первая измена. Первый поцелуй, первые касания. Я их хотела. Вот она — немоногамия во всей красе. И, тем не менее, грудь сдавливает неприятное тяжелое чувство вины. Интересно, у Яна тоже оно было?
Застыв на пороге, я неловко перетаптываюсь с ноги на ногу. Каминский расстёгивает дорожную сумку, достаёт оттуда слегка примятую футболку и тянется к пуговицам рубашки.
