Своего воспитала уголовником, конченым человеком, какое право еще смеешь советы раздавать? Она оделась и уехала домой. Привыкает к жизни в новом… статусе.
Мы обе привыкаем, мечтая только о том, чтобы поскорее вытащить его оттуда.
В зале суда я, наконец, впервые за все это время вижу Ваню. Как только его заводят в наручниках и не по размеру подобранной одежде, ему не принадлежащей, его мама тут же начинает причитать и плакать, отец цыкает на нас, требует успокоиться немедленно, хотя у самого глаза покрасневшие и пальцы в кулаки стиснуты.
Я крепко держу ладони бедной женщины, а сама не отрываю глаз от Вани. Он оглядывает всех пришедших, но в итоге дольше всего задерживается на мне.
Глупость полнейшая, но мы с его мамой долго выбирали, что нам надеть, как причесаться. С одной стороны, не хотелось бы показать, что мы тут на свободе без него как сыр в масле катаемся, с другой — ему там и так плохо, а тут еще увидит, что мы подыхаем за него, совсем расклеится. Поддержать надо, но не перестараться. Казалось бы, мелочи такие, но в данном вопросе каждая деталька имеет значение.
Боялась я этой встречи, что тут говорить. Все мы боялись. И страстно желали.
Сидим с Ваней каждый на своем месте, смотрим друг на друга.
Сердце болит. Колет его невидимыми иглами, острыми ножами режет на части и чувство вины, и жалость, и нежность. Я ни в чем не виновата, но не может нормальный человек, являясь причиной бед другого, чувствовать себя при этом прекрасно. Душа рвется за него, мальчика моего родного.
Выглядит он неплохо, лицо целое, без синяков, когда говорит — я внимательно смотрю на зубы, вроде бы на месте.
Брит наголо, лицо серьезное, взгляд острый, но без ненависти и злобы. Идет слушание, а мы смотрим с ним друг на друга, и не существует на свете слов красноречивее этих взглядов. Все, что я думаю о нем, он думает обо мне же. Ему меня тоже жаль, его бесит, что не может ничем помочь. Меня мучают, а у него руки связаны. Он поглядывает на них периодически, на ладони свои с растопыренными пальцами, голову опустив, и я чувствую его отчаяние.
Оно по воздуху летает, на языке оседает. Солоноватое, как вкус его кожи, каким запомнила.
Честное слово, я ни разу ему не написала о том, как тяжело мне, как плохо, но мама его, подозреваю, держит в курсе событий. Он смотрит на меня, сводит брови, и мое сердце пропускает удар. Он все знает. Понимает, чего мне стоят упорство и отвага. И от этого становится легче и даже хорошо. Мне важно, чтобы он знал о моей слепой преданности.
