В обществе Микаела — никогда!
И еще эта непонятная скорбь в его глазах, пугающая ее. Между ним и мальчиком была какая-то общность, недосягаемая для нее. Они понимали друг друга в чем-то таком, к чему она не имела отношения. Анетта не была способна понять это. Хотя она и замечала, что Доминик часто отвечает ей до того, как она задает вопрос, она объясняла это тем, что он очень чувствителен к настроению других. И это только подстегивало ее материнскую гордость. Она считала, что здесь все дело в интуиции. Она не предполагала, насколько все это необычно.
Подобные вещи были ей совершенно чужды. Суеверие!
Однажды она решилась на небольшое замечание.
— Мне хотелось бы, чтобы ты не называл собаку Троллем, Микаел. Это такое… безбожное имя. Это может плохо подействовать на мальчика.
Ноздри его раздулись, но он тут же взял себя в руки.
— Как же, по-твоему, я должен назвать его? Святой Петр? Кажется, это было бы более богоугодное имя!
С этими словами он вышел, сожалея о пропасти между ними.
Если бы Микаел рассказал Анетте о своей встрече с графиней Магдой фон Стейерхорн, умершей двести пятьдесят лет назад, она пришла бы в негодование или обиделась бы, считая, что он смеется над ней.
Она крепко увязла в религии. Она не хотела знать ни о каких суевериях. Единственное, что было для нее реальным, так это ангелы, святые и дева Мария, способные являться страждущим. Микаел это понимал, поэтому и не рассказывал о своих странных переживаниях в ливландском имении. И тем более о том, почему он задергивает на ночь гардины.
Микаел понимал намного больше, чем она думала. Он понимал, как трудно ей преодолеть свою растерянность, и это его трогало. Он начал чувствовать нежность к этому слабому существу, которое было его женой. Она не просила его быть ее мужем, и он не прилагал особых усилий, чтобы переубедить ее.
Однажды осенью, когда мальчик играл в саду с собакой, они стояли у окна, глядя на обоих игрунов, носящихся друг за другом.
В порыве радости Анетта воскликнула:
— По крайней мере, спасибо тебе за Доминика!
И она тут же страшно смутилась.
Для него стал ясен ход ее мыслей: как бы мало он для нее ни значил, ей пришлось, вопреки всему, признать, что без него не было бы никогда Доминика — мальчика, который был для нее всем на свете.
— Анетта, — неуверенно произнес Микаел, — ты хочешь… иметь еще детей?
Она вздрогнула так, что он почувствовал это.
— Я не думала об этом, — ответила она, и он понял, что она лжет, потому что она незаметно перекрестилась.
