Невыносимый

Сейчас же… Мне не хочется думать об этом, и я очень стараюсь не делать поспешных выводов, но те сами напрашиваются. К моему сожалению, абсолютно неутешительные. Умом понимаю, что глупо на это так реагировать. Понимаю. И все равно регирую. Против воли. Обидно. Мне неприятно. Мерзко. Противно. До очередного приступа тошноты. Ведь если Игнат общается с такими людьми, то…

Последняя мысль становится последней каплей для моих расшатанных нервов, а тошнота уже комом стоит в горле, и мне ничего не остается, как сбивчиво пробормотать о причине своего побега, оттолкнуть Игната и поспешить прочь из зала в поиске уборной.

И вот там, стоит только двери закрыться с глухим щелчком, меня накрывает самой настоящей истерикой. Едва успеваю добежать до унитаза. Избавляюсь от содержимого своего желудка и одновременно рыдаю в голос. Мне страшно. Страшно вернуться и узнать, что мои выводы верны. И что нарисованный мною за прошедшие недели образ Игната – лишь мираж. А на деле он именно такой, как предсказывала Василиса. Не знаю, почему именно о ней вспоминаю в этот момент. Но себя становится жальче прежнего. Снова тошнит. И наверное, уже не удивительно, что именно та, о ком так неудачно вспоминаю, находит меня в подобном состоянии. Сидящую возле унитаза, обнимающую его, как родного брата, и ревущую белугой.

– Тая, – тихонько роняет она почему-то виноватым голосом и опускается рядом, заглядывая в мои глаза.

Явно колеблется и медлит, но в итоге… обнимает за плечи и прижимает к себе.

А я… я позволяю. Мне так больно, как уже думала и быть не может.

– Зачем он их позвал? – то ли действительно спрашиваю, то ли сама с собой разговариваю.

Но слова сказаны. И попадают точно в цель.

– Да. Он. Они ведь… А он… Зачем? – всхлипываю.

И зачем я вообще ей это все говорю?

Но молчать не получается. Пусть Василиса последняя, с кем хочется такое обсуждать, но почему-то кажется – она поймет.

Повторно всхлипываю.

– Они, – почти шепчу. – Муж Полонской и его друг, – объясняю, как могу.

 – Я до сих пор помню их прикосновения на себе. Кожу содрать с себя хочется. А он… Как он мог, скажи, а? – отстраняюсь, заглядывая в беспокойную зелень ее глаз. – Нет, я понимаю, что он по жизни пофигист, но не до такой же степени? – заканчиваю совсем жалобно, вновь опуская голову.

Ладонь, прежде скользящая по моим волосам в успокаивающем жесте, замирает. Теперь уже Василиса слегка отстраняется, чтобы заглянуть в мои глаза.