Незнакомец в зеркале

Наконец дверь открылась, появился толстый коротышка в плохо сшитом костюме, выглядевший словно безработный водопроводчик.

– Я доктор Дуров, – объявил он, – лечащий врач вашего мужа.

– Я хочу знать, в каком он состоянии.

– Присядьте, пожалуйста, миссис Темпл.

Джилл даже не помнила, когда успела вскочить:

– У вашего мужа удар, иначе говоря, церебрально-венозный тромбоз.

– Боюсь, что да. Если больной выживет, а пока это трудно сказать с определенностью, он никогда не будет двигаться или говорить.

Мозг не поврежден, но ваш муж полностью парализован.

Перед отъездом из Москвы Дэвид позвонил Джилл:

– Не могу тебе передать, как потрясен. Но помни, у тебя есть я, и как только понадоблюсь, позови. Я сделаю все.

Джилл знала: не будь этого разговора, ей вряд ли удалось бы сохранить рассудок среди безумия и хаоса, в которые превратилась жизнь.

Путешествие домой стало цепью страданий. Больничные носилки в самолете, «скорая помощь» в аэропорту, врачи… Только на этот раз не все было как раньше – Джилл поняла это в тот момент, как увидела Тоби.

Сердце его билось, внутренние органы функционировали – он во всех отношениях был живым существом. И все же на самом деле Тоби стал живым трупом, мертвецом в кислородной палатке с прикрепленными к телу трубками и иглами, словно антеннами, несущими растворы в его неподвижное тело, чтобы поддерживать едва теплящийся огонь жизни.

Искривленное лицо напоминало ужасную маску неведомого злобного бога, выглядевшего так, словно он постоянно ухмыляется.

Оттянутые углы губ обнажали десны. Русский доктор сказал, что надежды на выздоровление нет.

Это было несколько недель назад. Вернувшись домой, Джилл немедленно позвонила доктору Каплану, тот собрал специалистов на консилиум, но все подтвердили первоначальный диагноз – больной перенес тяжелый инсульт и практически неизлечим.

Двадцать четыре часа в сутки за Тоби ухаживали сиделки, в доме появился физиотерапевт, но все это делалось лишь для очистки совести.

С каждым днем Тоби выглядел все ужаснее: кожа пожелтела, волосы лезли клочьями, парализованные руки сморщились и усохли. Смотреть на это живое воплощение смерти было почти невыносимо. Только глаза жили на изможденном лице, и как жили! Они излучали силу, мощь и страдание блестящего ума, запертого в бесполезную скорлупу, эти глаза следовали за ней, жадно, неистово, умоляюще.