Никто, кроме нас!

Но это стало ясно очень быстро – по тому, как приближалась непрерывная стрельба, как в одну сторону усилился поток частей, а в другую – раненых…

Увеличив силы до двухсот двадцати тысяч (против сорока двух тысяч защитников), имея многократное превосходство в бронетехнике и авиации и значительное – в артиллерии, «миротворцы» начали теснить Южный фронт…

И этот самый фронт оказался в тридцати двух километрах от Упорной. Что тут еще сказать?

Утро 20 июля было ненастным, дул со страшной силой горячий ветер, нес тучи пыли, по временам разражался теплым дождем, смешанным с грязью.

Еще ночью возле станицы сели несколько «Ми-8» и два «Ми-24»; их экипажи были совершенно остервенелыми и чернейшим матом ругали погоду.

Работ никаких не было. Наверное, можно было что-то делать, но в горячем взвихренном воздухе прямо-таки разливалось что-то нехорошее. Мы сидели под защитой наспех затянутых пленкой стогов. Тимка, держа на коленях гитару, морщился от пыли, наигрывал и напевал печальное:

Мы хором подхватили – настроение вполне соответствовало:

Мимо стогов быстрым шагом прошли, пряча лица от ветра, Шевырев и несколько офицеров – и казачьих, и ополченческих.

Остановились – то ли не обращая внимания на нас, то ли просто не замечая.

– В общем, так, атаман, – сказал алексеевский надсотник, – уводи людей. К вечеру тут будут турки.

– Кого и как я уведу? – буркнул Шевырев и грянул нагайкой по голенищу сапога. – Куда? Что мы жрать будем?

– Да пойми ты, пень, – у надсотника было совсем молодое лицо, все в горелом порохе, – они всех вырежут.

А мы их больше не удержим. И полк наш почти весь отрезан, и два кубанских полка… Дырка во фронте, сориентируются они – и пипец.

– Ну вертушки-то у вас на что?! – заорал Шевырев. – У меня одних беженцев почти пятьсот человек! И не мужики, а сопляки! Или их бросить?! Нет, ты скажи – бросить?!

– А что, на твоей долбаной станице свет клином сошелся?! – заорал в ответ алексеевец. – В моем Ростове вообще оккупанты! Я не знаю, что с моими! А тебе твоих увести дают! Казачня тупорылая! – и ожесточенно махнул рукой, отвернулся.

– Если бы можно было окруженным забросить боеприпасы! – казачий полковник-терец обеими руками стиснул на груди камуфляж. – Они бы на прорыв пошли, мы бы фронт восстановили… а? – он посмотрел на майора-вертолетчика.

Тот покачал головой:

– Не поднимутся машины. И так одна уже валяется у реки. Валят их.

– Были бы тут наши планеры… – терец оборвал сам себя. – Давай, уводи людей, брат, – печально сказал он Шевыреву.