Никто, кроме нас!

И стрелял, едва представлялась возможность – стрелял прицельно и беспощадно, наводя ужас на и без того доведенных до отчаяния оккупантов, не осмеливавшихся больше прочесывать развалины в поисках страшных призраков.

Он видел, как расстреливали взбунтовавшихся египтян. Видел, как отряды наемников, выйдя из подчинения командования, перебили ооновских «контролеров», пошли на прорыв – цепочки отчаявшихся людей на бело-черных развалинах, очереди русских пулеметов, красное на снегу…

Еще он понимал, что умирает.

А еще – что победа близка.

Лежа в промерзлой, заснеженной нише, Боже шептал:

Он шептал строки «Небесной литургии» и улыбался.

Юрка Климов поднял голову и сердито спросил плутоньера Флореску:

Спросил по-румынски – от нечего делать и от тоски он выучил за последние месяцы этот язык – месяцы лежания в румынском госпитале, потом – бессмысленного сидения в полуплену-полугостях на гауптвахте бригады… Несколько раз пытался бежать – но это оказалось в сто раз труднее, чем из лагеря, хотя румыны ни разу не тронули его даже пальцем, когда ловили и запихивали обратно.

Плутоньер сел рядом. Мучительным жестом раздернул ворот парки. Выдохнул. Сказал:

– Американцы убили полковника Станеску. Прямо на совещании.

– Ну а чего вы ожидали? – довольно бессердечно спросил Климов.

Плутоньер не обратил внимания:

– Офицеры раньше колебались… А сейчас… Я им про тебя сказал, – он прямо взглянул на мальчишку. – Юрко, у меня дома жена и трое ребятишек. Там голод, Юрко. Без меня они пропадут. Или придут болгары и всех перебьют.

Последнее он спросил по-румынски.

– Я… – плутоньер опустил голову. – Ты можешь не верить. Я просто пожалел тебя. Тогда.

– Пожалел, – горько сказал Юрка, садясь на нары. – Пожалел. Нужна мне была ваша жалость. Сволочи вы. Откупиться думаете?

– Думай, как хочешь, – покорно сказал плутоньер. – Офицеры сказали, чтобы я тебя отпустил. И просили, чтобы…

– Чтобы я там замолвил за вас словечко, – закончил Юрка.

– Ты можешь просто уйти, – тихо сказал румын. – Никто не выстрелит.

Он замолчал и сжал голову руками.

Юрка долго смотрел на него. И вдруг чутким инстинктом еще совсем не взрослого человека, не логикой – душой! – понял: румын не лжет, не притворяется, не бьет на жалость, не играет.

– Дядя Стефан, – тихо сказал Юрка, касаясь его плеча.