Максиму, казалось, что его попросту сейчас разорвёт от того, что не может до неё достучаться. Он едва не выкрикнул в запале всю правду про их спор. Да и выложил бы, конечно, потому что дошёл до предела и потому, что плевать уже было на всё, и на своё обещание, в том числе.
Но тут вмешался идиот-охранник. И дальше всё завертелось стремительно и сумбурно.
Максим и понять ничего не успел, как его грубо вышвырнули на улицу.
Скатившись со ступеней, он с разлёту приложился сломанной рукой об асфальт и задохнулся от боли.
Поднялся, стиснув челюсти, чтоб не взвыть, затем выругался от души. Посмотрел на освещённый холл кафе за стеклянными дверями.
Алёны уже не было. Вернулась к Ренату…
Зато охранник стоял как неприступный страж на входе, скрестив руки на груди, и всем своим видом давал понять, что не пропустит. Мол, только сунься — ещё хуже будет.
Соваться Максим и не стал, показал ему bras d'honneur[7] и пошёл прочь.
Сначала медленно, тяжело, потом вдруг сорвался в бег стремительный и бесцельный.
Незаметно оказался в сквере, уже к этому часу опустевшем.
И хорошо, что никого не было, — люди сейчас его не просто раздражали, а вызывали безудержную ярость, которая колотилась внутри, заставляя его бежать и бежать.
Остановился он внезапно, когда вдруг почувствовал, что выбился из сил.
Отдышался мало-мальски, чуть наклонившись вперёд и уперев руки в колени. Выпрямился, из груди вырвался полустон-полувздох.
Нет, ярость никуда не делась, всё так же клокотала, рвалась наружу, затмевала разум. Сглотнув, он обвёл взглядом пустынный сквер и вдруг сдуру пнул металлическую урну.
— Да пошли вы все! — выругался вслух.
И, развернувшись, пошёл в сторону дороги.
* * *Утром, едва разлепив веки, Максим поморщился — всё было не так. Непривычно, неприятно. Голова гудела как чугунный колокол. Болели рёбра. Правое плечо затекло. Но самое скверное — это тягостное чувство, противно свербящее где-то за грудиной. Пока ещё смутное, неясное, оно постепенно расползалось, становилось крепче, пронзительнее. И затем сформировалось в чёткую мысль: «Алёна вчера осталась с Мансуровым».
Тотчас его будто током прошило, скрутило внутренности болезненным спазмом.
Максим попробовал высвободить руку. Кристина недовольно завошкалась, сонно пробурчала под нос что-то невнятное, но затем тоже проснулась. Плавно села в кровати, по-кошачьи потянулась.
— Макс, такая рань! Ты чего вскочил? Ещё два часа можно спокойно спать.
— Крис, прости, тебе надо домой. Будет лучше, если тебя никто не увидит.
