В ту пору она заранее перебиралась поближе к условленному месту, ночевала там в теплом березняке, с раннего утра считала вздохи – когда же придет Кодор? Каждый год боялась, что он не придет. Каждый год ее сердце вздрагивало и замирало, как мышь, пронзенная рысьим зубом, стоило только услышать вдалеке топот подкованного коня, а потом и громкие человечьи шаги… Подув на травы, Лореаса поднимала туман и пряталась в нем, долго-долго слушала голос гостя и улыбалась.
Это было до рождения дочерей.
– Лореаса!
Теперь Лореаса веет с холодным ветром, течет с водой, змеится в земле тонким корнем.
Она больше не прячется и не ждет. Она возникает перед Кодором как волшебное дерево, в один миг прорастающее из семечка: только что дремала под солнцем поляна, пустое, тихое место, и вот поднялась и стоит Госпожа Леса – роса на серебряных косах, пояс из живых ящериц.
Изумленно вздохнув, Кодор отступает на шаг.
– Поздно гнать его, Лореаса! – светло и радостно поют птицы в кронах. – Вот уже двадцать лет!.
.
«Вот уже двадцать лет», – мысленно повторяет она и складывает руки в замок, а Кодор смотрит тревожно, узнавая горькую складку в углах ее губ. Он не пугается колдовства, никогда его не боялся. Сызмала он воспитывался как Королевский Лесничий, четырнадцати лет отроду поступил на великую службу. Но Кодору больно думать, что он не может позаботиться о Лореасе, согреть ее, как людской мужчина людскую женщину – и это она читает в его глазах.
Двадцать лет минуло с их первой встречи.
Уже их дочери вступили в возраст учебы. Лореаса думает, что они будут учиться долго, упорно и прилежно, а потом попытают счастья – так же, как их бабка и прабабка, Лориола и Лоревина, и вплоть до самой родоначальницы Лорелеи… И так же, как все былые некромантиссы, девочки потерпят неудачу и поселятся в черном доме с могилами под каждым углом.
А Кодор стал старым.
Лореаса смотрит на него и видит все пролетевшие годы в едином миге, видит время сразу текущим и застывшим.
…Сейчас, в это мгновение Кодор юн и красив, плечист, и бесстрашен, глаза его лучатся весенней зеленью, точно были некромантиссы в его роду. Он пробирается через чащу, погнавшись за ланью, блуждает неделю и выходит к болоту – к порогу черного дома.
В это же самое время он изможден, полусед, щеки его ввалились, а в улыбке не хватает пары зубов, но глаза горят ярче прежнего. Рана на подбородке уже затянулась, рука все еще на перевязи.
