Обед у людоеда

Нервный голос Зюки наполнил комнату.

Леня сел в большое, явно сработанное не в нашем веке кресло и прикрыл глаза. Дослушав до конца, он крякнул:

– Ладно, признаю, зря не принимал тебя в расчет. Превосходная работа. Что хочешь от меня?

– Кто убийца Малышевой?

Леня почесал затылок.

– Не знаю!

– Врешь!

– Фу, как грубо! Точно не знаю, имею только отдельные соображения, но, как понимаешь, их к делу не пришьешь.

– О каких досье говорила Зюка?

Дубовский ухмыльнулся:

– Это хобби, маленькое развлечение, я собрал кое-какую информацию об общих знакомых.

Так, по ерунде. Этот гомик, тот вор, третий уходит от налогов, но к делу об убийстве это никакого отношения не имеет. Хочешь знать мое профессиональное мнение?

– Ну?

– Жанну отравил кто-то из гостей, ну, из тех, кто был тогда у Борьки."

"Я фыркнула. Тоже мне, гениальная догадка, да это известно с самого начала.

– Ты морду не криви, – обозлился Дубовский. – Наша Жанна еще тот кадр была, малосимпатичная личность, если до конца разобраться.

Во-первых, Никитка не был ее мужем, он ее брат.

– Знаю.

– Во-вторых, они с ним занимались тем, что…

– Обирали любовников Малышевой, – закончила я.

Леня хмыкнул:

– Хорошо, теперь о Зюке. Насколько я понимаю, ты в курсе того, что произошло в «Морской». Так вот, Зинаида не виновата. Девица на самом деле покончила с собой.

– А ты откуда знаешь?

Ленечка мерзко захихикал:

– Милая детка, в нашем бренном мире все так переплетено, плюнь – попадешь в знакомого. Я жил в соседней квартире с Воротниковыми.

Натерпелись они от Любки по первое число. И ведь была вполне нормальная девчонка, а как школу закончила, съехала с катушек.

Летом и зимой еще было ничего, а весной и осенью Люба начинала выделывать чудные вещи. Могла убежать на несколько дней из дому и таскаться по подвалам и чердакам. При этом у нее резко обострялась сексуальная активность, и, когда загулы заканчивались, приходилось вести девушку на аборт. После операции у Любки начиналась фаза раскаяния, она рыдала день-деньской, а потом пыталась покончить с собой.

Пила таблетки, вскрывала вены, лезла в петлю… Жизнь Воротниковых превратилась в перманентный кошмар. В семье, кроме Любы, подрастало еще двое детей, и жизни не стало никому. Брат с сестрой в четыре глаза стерегли сумасшедшую, стараясь не оставлять ее одну. Из аптечки убрали все лекарства, кроме нескольких таблеток аспирина, чашки у них в доме подавали пластмассовые, а отец перешел на электробритву.