Обольститель и куртизанка

Его огромные глаза кофейного цвета недоверчиво прищурились, и Эрит в который раз поймал себя на мысли, что этот молодой человек необычайно красив. Неудивительно, что им с Оливией удается дурачить весь лондонский свет, выдавая себя за любовников. Хрупкое изящество и роскошная грива куртизанки составляли великолепный контраст со смуглой итальянской красотой Монтджоя.

— Спасибо. — Лорд Перегрин вновь повернулся к Оливии. — Разумеется, все вальсы ты танцуешь со мной?

Как успел заметить Эрит, от Оливии не укрылся безмолвный поединок между мужчинами.

— Ну, может быть, один, Перри.

Сжав ладонь Оливии, Эрит жестом собственника взял ее под руку.

— Простите, старина, но мисс Рейнз танцует только со мной.

— Сегодня его день рождения, Эрит, — запротестовала Оливия, однако не отняла руку. Еще один знак того, что минувшая ночь навсегда изменила ее.

Сердце Эрита затрепетало от гордости. Эрит поцеловал пальцы Оливии.

— Вальсы принадлежат мне.

— Оливия? — изумленно выдохнул Монтджой. Эрит и сам едва верил своим глазам.

Он был неплохо осведомлен о том, как обращалась Оливия с его предшественниками. Она то баловала любовников, словно комнатных собачек, то не замечала их, потакая своим капризам, а потом без сожаления отшвыривала прочь.

Эрит решительно не собирался повторить их судьбу.

— Похоже, для вальсов у меня уже есть кавалер. — Оливия хрипло рассмеялась, и Эрит различил в ее смехе нотку женской гордости. — Как насчет контрданса, Перри?

Монтджой перевел беспокойный взгляд с Оливии на Эрита и обратно.

Лицо его побледнело. В его глазах явственно читались гнев, беспомощность, замешательство и искренняя привязанность к стоявшей перед ним женщине.

— Черт возьми, Оливия, я же говорил тебе: жди беды. Дразнящая улыбка Оливии растаяла, на лице мелькнуло смущение.

Эрит понимал: после прошлой ночи им следовало поговорить. Но пережитое наслаждение оставило чувство приятной усталости и необычайного душевного подъема, утром графу не хотелось начинать трудный разговор о будущем.

Весь день он провел с семьей. А в карете, по дороге к дому Монтджоя, Оливия крепко держала оборону, не давая ему заговорить ни о чем серьезном.

Теперь Эрит горько сожалел, что пошел у нее на поводу и не настоял на откровенном разговоре. Неопределенность явно тяготила Оливию, как и его самого.

— Прости, Перри, — прошептала она, на мгновение, сбросив маску светской любезности. — Я ничего не могла с собой поделать.

То, что случилось прошлой ночью, мучило Оливию.