Обольститель и куртизанка

Сначала своим чудовищным эгоизмом, а потом — еще страшнее — бесчувственностью. К несчастью, она неправильно поняла его, и теперь едва ли можно было это исправить.

— Я не сумел доставить тебе удовольствие, — подавленно пробормотал он. Его гордость восставала против унизительной правды.

— Да, но я хотела доставить его тебе. Жаль, что мои старания вызвали у тебя лишь отвращение. — За сарказмом Оливии скрывалась обида.

— Ты с ума сошла. Черт возьми, я был на верху блаженства, — решительно возразил Эрит. — Бога ради, Оливия, ты что же, все проспала?

Бледное лицо Оливии выражало гнев и недоверие.

— Тогда почему в твоем голосе звучала досада? Почему ты хотел перечеркнуть то, что случилось?

Граф раздраженно вздохнул.

— Потому что ты права: я скотина. Я не сдержался. Я слишком долго и слишком сильно, слишком отчаянно тебя желал. Я вел себя как животное.

Длинное гибкое тело куртизанки замерло, и Эрит невольно ослабил хватку, чувствуя, как под пальцами, сжимавшими ее запястья, бешено бьется пульс. Дыхание с шумом вырывалось из ее груди, глаза сверкали недобрым огнем.

— Я хотела передать тебе частицу себя, а ты швырнул этот дар мне в лицо. Как ничего не стоящую безделицу. — Голос Оливии дрогнул, по бледным щекам покатились слезы.

«Проклятый тупица, чертов идиот!» — распекал себя Эрит. Он обидел Оливию. Довел до слез. Своим бездушием, мужской глупостью и безмерной похотью. Угрызения совести душили его, вызывая тошноту.

Оливия испытывала невыносимое унижение, плача у него на глазах. Эрит без слов понимал, что плакала она редко, если вообще когда-нибудь плакала.

Обычно плачущие женщины вызывали у него желание бежать без оглядки, но при виде охваченной горем Оливии у него мучительно сжалось сердце. Эрит и сам не понимал, что с ним творится. Он знал лишь одно: ее боль стала его болью. Он чувствовал растерянность, ужас, жгучую вину, беспомощность и смятение. Он с радостью отсек бы себе правую руку, лишь бы Оливия вновь улыбнулась.

Ожидая вспышки возмущения, он робко обнял ее. Оливия не проронила ни слова, продолжая рыдать. Эрит прижал к груди ее мокрое от слез лицо, обхватил ее теснее, так нежно, как когда-то баюкал своих детей. Давно, еще до того, как его жизнь разбилась вдребезги и нежность стала ему невыносима.

— Все хорошо, Оливия, — шепнул он. Эти же бессмысленные слова он говорил много лет назад маленькой Роме и Уильяму. — Все хорошо.