Обращаться с осторожностью

«ВЫХОД АМНЕЗИЯ», — составила она.

Шарлотта все еще стояла у окна, глядя на меня со скрещенными на груди руками. Я видел в ней ту девушку, которую попросил попытаться еще раз. Но я уже забыл выражение ее лица, когда она собрала предложение правильно.

Когда тем вечером мама позвала меня на обед, я шла с энтузиазмом приговоренного к смертной казни. Не нужно было приглашать Эйнштейна, чтобы понять: в этом доме никто не был счастлив, а виной всему тот поход в адвокатскую фирму. Родители неприкрыто кричали друг на друга.

Три часа назад отец уехал, потом вернулся, а мама замешивала мясной пирог и плакала, ты тоже хныкала. А я делала то, что и обычно, когда тебе было больно: надевала наушники и добавляла громкости.

Я поступала так не потому, что хотела спрятаться от тебя. Так думали родители: что я не умею сопереживать. Переубеждать их я не собиралась, но дело в том, что я нуждалась в музыке! Мне нужно было отвлечься от того, что ты плачешь, а я не могу тебе помочь. От этого я ненавидела себя сильнее.

Когда я спустилась, все сидели за столом, даже ты в своих «ортопедических штанах», с привязанной к груди рукой. Мама нарезала тебе мясо на квадратики, похожие на почтовые марки. Я вспомнила, как ты была маленькой и сидела на стульчике для кормления. Раньше я пыталась с тобой играть — катала мяч или тянула тебя за собой в вагоне, и каждый раз мне говорили одно и то же: «Осторожнее!»

Один раз, когда ты сидела на кровати, а я прыгала на ней, ты упала. Мы были астронавтами, исследующими планету Зургон, но в следующую секунду твоя левая голень изогнулась под углом в девяносто градусов и ты впала в эту жуткую спячку, как всегда, при очень тяжелом переломе.

Мама и папа изо всех сил старались втолковать мне, что это не моя вина, но кого они пытались обмануть? Это ведь я прыгала, пусть идея и принадлежала тебе. Не будь меня там, ты бы не пострадала.

Я опустилась на стул. Мы не распределяли места, как в некоторых семьях, просто каждый раз садились на одни и те же. Я все еще была в наушниках, музыка громко ревела — что-то из эмо, такие песни заставляли поверить, что у некоторых людей жизнь еще хуже.

— Амелия, — сказал папа, — не за столом.

Иногда мне кажется, что внутри меня живет зверь, в пустой пещере, где положено быть сердцу, и порой он заполняет каждую клеточку меня, я ничего не могу с ним поделать и поступаю неправильно. Его дыхание наполнено ложью, от него веет злобой. И как раз в этот момент он решил высунуть свою мерзкую морду.