Одна ночь в Венеции

То балерина, то девица с панели… Положительно, у сына талант влюбляться в девушек, которые никак ему не подходят.

Однажды она все же облегчила душу и рассказала модельеру о том, что ее тревожит.

– Это пройдет, – примирительно сказал Дусе.

– Вы говорите совсем как мой дядя, – не удержалась баронесса. – Казимир тоже считает, что никаких поводов для беспокойства нет, потому что сам влюблялся чуть ли не тысячу раз.

Дусе вздохнул, глядя на портрет Марии-Антуанетты, висевший на стене.

– Человеку надо в своей жизни пройти через череду влюбленностей, будь то влюбленность в других людей или влюбленность в вещи. Впрочем, я говорю банальности.

– Ну я-то знаю, во что вы влюблены, – заметила Амалия с улыбкой. – В восемнадцатый век.

– Уже нет, – серьезно ответил Дусе. – В сущности, вы правы: я всю жизнь восхищался тем временем… точнее, моим идеализированным представлением о нем. А теперь думаю: может быть, настоящий восемнадцатый век рядом, а я его не замечаю?

Баронесса Корф слышала, что Дусе с недавних пор стал интересоваться современным искусством, но ей это представлялось скорее прихотью.

Но она была поражена, когда через некоторое время узнала, что модельер распродает свою коллекцию XVIII века – все то, что так долго и так любовно собирал.

Сама Амалия вскоре уехала позировать для портрета к Ренуару, а когда вернулась, процесс уже начался. Всем бросилось в глаза, что прокурор Левассёр держится очень сдержанно, зато защитники подсудимых чувствуют себя вполне вольготно и время от времени позволяют себе довольно рискованные выпады.

Линия их защиты напрашивалась сама собой: во что бы то ни стало надо выставить графа Ковалевского чудовищем и подвести присяжных к мнению, что его убийство было чуть ли не самообороной.

Александр, один раз побывавший на заседании, вернулся оттуда раздраженный.

– Такое впечатление, что суд превратился в зрелище, – пожаловался он матери.

 – А ведь обсуждается хладнокровное убийство! Туманова рисуется, ощущая себя звездой, Урусов откровенно направляет адвокатов, которые придираются к каждому слову свидетелей и высмеивают их… Меня не удивит, если обвиняемых освободят прямо в зале суда, и Папийону придется принести им извинения!

– Полно тебе, – примирительно сказала Амалия, – до такого, конечно, не дойдет.