Одна ночь в Венеции

– Я вполне допускаю, что граф Ковалевский не был ангелом, – в запальчивости прибавил Александр, – но то, что защитники делают из него монстра, ни в какие ворота не лезет!

Сама баронесса побывала на двух заседаниях, на которые ее вызывали свидетельницей. Перед ней допрашивали Нелидова, которого адвокаты стремились выставить чуть ли не умалишенным. Звучало нечто вроде: госпожа Туманова никогда не подстрекала его к убийству, ему все привиделось; и никогда, слышите, никогда господин Урусов не советовался с ним по поводу того, как бы подбросить улики барону Корфу, чтобы того осудили за преступление, которого офицер не совершал…

Отдавая себе отчет в том, какое направление делу стремятся придать адвокаты, Амалия заблаговременно приготовилась к худшему – и была права.

– Не более нежные, чем те, которые вы питаете к господину Левассёру, здесь присутствующему, – парировала баронесса Корф.

Зал всколыхнулся смешком, и Амалия почувствовала, что возьмет верх над своим оппонентом, что бы тот ни утверждал. Потому что любую аудиторию надо захватывать с самого начала – тогда она не обратит внимания на мелкие промахи в дальнейшем.

Защитник пробовал подступиться к ней и так, и этак, но баронесса всякий раз твердо ставила его на место. Однако, когда допрос закончился, она ощутила нечто вроде неудовлетворенности. Ни Туманова, ни Урусов, главные зачинщики преступления, не выглядели так, словно им что-то грозит.

Амалия оглянулась на Левассёра, который делал какие-то пометки в своей записной книжке. Молодой прокурор держался, на ее взгляд, слишком скромно. Однако не упускал случая привести доказательства того, что защитники искажают факты. А когда адвокаты в очередной раз завели речь о том, что граф притеснял мадам Туманову и вообще всячески обижал ее, предъявил солидную пачку счетов от Дусе и других поставщиков, которые Ковалевский оплачивал.

– Я согласен, что граф притеснял подсудимую, – язвительно закончил выступление молодой прокурор. – И делал он это в особо извращенной форме – большими деньгами.

В зале засмеялись, а Мария Антоновна порозовела и метнула на Левассёра ненавидящий взгляд. Впрочем, уже в следующее мгновение она опомнилась и приняла привычный для нее вид оскорбленной невинности.