Он садился на окошечко,На серебряну заслоночку!— продолжая распевать песню, весьма подходящую к случаю, Велем цепко ухватил беглянку за плечо.
— Куда это тебя несет на ночь глядя? — по-хозяйски осведомился он.
— Я… — невольно пискнула она, и тут он ее узнал.
— Дивлянка! — охнул Велем, который, несмотря на полутьму и обмен одеждой, все же не мог спутать дочь Молчаны со своей родной сестрой. — Это что за дела? — Он окинул взглядом платок и кожух Тепляны, прекрасно ему знакомые. — Ты чего это в Теплянкино тряпье нарядилась? Своего, что ли, нет? Да ночью! Куда собралась?
— Пусти! Надо мне! — Дивляна рванулась, но с тем же успехом можно было рваться из железных тисков: держащие ее руки даже не дрогнули.
— Ты куда собралась? — повторил Велем, и по твердому строгому тону было ясно, что без ответа он с места не сдвинется.
— Пусти! — Дивляна снова дернулась и даже попыталась толкнуть его в грудь, но так же она могла бы толкнуть белый камень в Ладином святилище на берегу — только кулак отбила.
Широкий Велем полностью загородил собой дорогу и прижал ее к стене, крепко держа за плечи.
— Ну пусти! — уже с мольбой произнесла Дивляна. — Вельша, ну пожалуйста, мне очень надо!"
"— Не пущу! — Велем тряхнул волосами и дунул вверх, отбрасывая прядь с глаз. — Говори, куда тебя несет? Ночью и в Тепляниных тряпках? Из дому, что ли, бежать навострилась? То-то я тебя сегодня с Вольгой видел!
— Ты видел? — ахнула Дивляна.
— А что я, слепой? Я с Вольгой сам бы еще поговорил! А теперь уж не Купала, ты просватана, и дурь всю эту из головы выбрось.
А ну, бегом наверх!
— Не кричи! — взмолилась Дивляна, чуть не плача. — Вельша, родненький! Ну пусти меня, мне только попрощаться!
— С Вольгой?
— Да. — Дивляна кивнула. — Я люблю его, как ты не понимаешь, кочка ты луговая! Я его люблю, и родичи все намекали, что, дескать, мне жениха долго искать не надо. А теперь вон отдают меня мало что не в Кощное, меня же не спросят, как будто я роба купленная или коза белая — за веревку привязали да и повели!
Она заплакала, закрыла лицо руками, и Велем отпустил ее плечи.
При виде женских слез у него всегда что-то слабело и опадало в груди, вся твердость куда-то девалась, а слез Дивляны он и вовсе не мог выносить. Когда она плакала, в этом было что-то такое неправильное, будто у тебя на глазах Ящер пожирал солнце. Ее судьба волновала его больше, чем благополучие всех остальных.
