Огневица

 – Быть может, она и вправду обрела счастье. Вот только дочь жрицы так и не увидела мать. Та случайно оступилась, когда шла домой поздно ночью, и сломала себе шею. Вот такая она, правда. Ничуть не похожая на сказку.

– Ты все врешь, – выдохнула маленькая лаума. Ее голос дрожал, руки мяли вышитый поясок.

– Погибшая жрица была мне теткой. Мы с ее дочерью росли вместе. Зимой в волость, где мы жили, пришел мор. Мой брат Ждан выжил. А Забава – нет.

Милолика обхватила себя руками за плечи, и Итрида вдруг почувствовала, что лишила ее чего-то важного.

Чего-то светлого…

Итрида прикусила губу, нарочито внимательно разглядывая холм, залитый светом пробудившегося солнца. Помедлила, но все же закончила:

– Счастье и любовь в семье зависят не от милости богов, а от самих людей. Коли сумеют ее сберечь, будут друг другу опорой – все сладится. А коли нет – никакие обручья не помогут.

Милолика решительно вытерла слезы рукавом, хлюпнула носом и вдруг подняла на Итриду открытый смелый взгляд:

– А ты умеешь беречь любовь?

Огненосица поперхнулась от слов, вонзившихся в ее сердце раскаленными кольями.

Покачала головой. Потом положила руку на макушку девочки и улыбнулась, едва сдерживаясь, чтобы не развернуться и не побежать прочь, туда, где не будет ни любопытных взглядов, ни шепотков за спиной. Она бы бежала так быстро, чтобы ноги едва касались земли, а каждая жила горела огнем, и огонь этот выжег дотла всю накопившуюся горечь…

Но вслух Итрида сказала совсем другое:

– Нет. Но я верю, что ты – сумеешь.

Итрида сидела на лавке, опершись спиной на стену сарая, и наблюдала за бесконечным хороводом теней. Ночь скрала все цвета, сделав деревья – черными, дома – серыми, стерев лица и детали одежды и оставив только мечущиеся размытые силуэты и красно-оранжевое пламя. Даромир, запыхавшийся, в полурасстегнутой рубахе, упал на лавку рядом с подругой, тяжело дыша и ероша волосы, в беспорядке разметавшиеся по широким плечам. Следом за ним от круга плясунов отделилась тонкая фигурка, и Милолика, заливисто хохоча, с разбегу плюхнулась точно между бродяжниками.

Она смеялась, глядя то на Итриду, то на Даромира. Румянец на ее щеках был виден даже в темноте, в которую Итрида забилась. Глаза юной лаумы блестели и казались еще больше обычного.

Даромир отодвинулся от бродяжницы и улыбнулся девочке:

– Нет! Мне давно не было так весело! Отец никогда не отпускал меня на пляски, говорил, что мне еще рано, но никогда не объяснял, почему! Я и сейчас не понимаю.