Огневица

– Опасной! Слабой! Проклятой! Я перестала быть человеком из-за тебя! Кто ты?! Покажись!

Девушка разняла руки, оставив на одном из запястий ярко-красные полосы. Боль не отрезвила ее, а, напротив, разожгла костер ярости. Итрида метнулась к Казимиру, на ходу вытягивая не замеченный Марием нож, и прижала его к горлу воина жестом, не оставляющим сомнений в том, что этот клинок уже отнимал жизни.

– Говори, – прошипела девушка в лицо мужчине.

– Ты стала прекрасна. Когда мы увидимся лицом к лицу, я покажу, чем одарила тебя.

Но сейчас я вынуждена откланяться: это тело больше не выдержит моего присутствия. Можешь его добить: я не стану отнимать у тебя это удовольствие.

Казимир заморгал и закрыл лицо руками. Между его пальцев хлынула кровь, часть ее попала на одежду Итриды, и она отшатнулась, брезгливо глядя на мужчину, упавшего на колени. Казимир продолжал зажимать лицо и тихо постанывал. Кровь текла у Кожемяки из глаз, носа и ушей, затем хлынула ртом. Весь залитый красным, Казимир плашмя рухнул на траву, дернулся пару раз и затих.

Его тело начало съеживаться, становясь все меньше. Что-то зашелестело, раздалось карканье, и из травы, тяжело взмахивая испачканными в крови крыльями, взлетел крупный черный ворон. Птица все быстрее удалялась от скрытой в лесу поляны. Но в нее влетел комок огня размером с кулак, и ворон зашелся диким карканьем, на лету превращаясь в живой костер.

– Да какого демона тут творится! – снова задергался шехх, и Марий лениво махнул рукой в его сторону, заставляя кольцо сжаться.

Итрида бросилась к своим бродяжникам, но ее нагнал хриплый голос дейваса:

– Что ж, теперь, когда лишние глаза и уши нам больше не мешают, можем спокойно потолковать.

Глава 16. Черные воды памяти

Впервые Итрида повстречалась с пламенем другого дейваса. Смертельная волна летела к ней, и девушка бросилась бы бежать, если бы не трое бродяжников, закованных в черные кольца. Она успела лишь представить, что этот огонь – тоже зверь, незнакомый и дикий, как пламя налетело на нее и вцепилось в руку.

Острые клыки вгрызались в плоть Итриды, но она, вместо того, чтобы отпихнуть их или отдернуть пострадавшее запястье, лишь нежно гладила огонь, увещевая его ласковыми словами. Он был чужой – и все же чуял в ней нечто, родственное его бушующей сути. Мало-помалу Итрида ощутила, как стоящая дыбом шерсть улеглась, а клыки перестали пытаться прогрызть кожу. Пламя все еще обвивало руку, но уже не грозило выжечь ей сердце.