Огневица

Живущая в ней волчица с радостью убивала, наполняя ее ворожбой, которая и дейвасов, верно, могла удивить. Но простые вещи – затеплить свет, развести костер – не давались горе-огненосице. Только оружие калить могла, и то, как думалось Итриде, лишь потому, что волчица чуяла в стали такую же погибель, какой была сама.

Впервые за все время, что Итрида носила в себе огонь, он вспыхнул легко, послушно повинуясь ее желанию. Узкий лепесток пламени горел ровно и бездымно, не обращая внимания на беснующийся ветер.

Этому колдовству не было дела до навьих чар. Ведь всем известно, что горные ветра – одно из обличий самовил, а Орлиное Гнездо находилось слишком близко к владениям воздушных ведьм, чтобы те не почувствовали чужаков. Впрочем, из головы и сердца Итриды на одно бесконечно прекрасное мгновение исчезли мысли и о самовилах, и о холоде, и даже о Даромире и том, что сотворил несносный шехх. Она недоверчиво посмотрела на пламя, а потом осторожно приподняла ладонь повыше. Рыжий лепесток не дрогнул.

Итрида огляделась. Повсюду, насколько хватало глаз, раскинулись горы. Они переливались всеми оттенками зеленого, словно были целиком выточены из смарагдов, и Огневица застыла, вбирая в себя их колдовскую красоту.

Узкая тропинка, шириной не больше двух стоп, вела куда-то в сторону от выхода. Итрида пошла по ней, вжимаясь в скалу всем телом и слепо шаря пальцами в поисках выступов, за которые можно было бы зацепиться. Идти оказалось недалеко: всего полтора десятка шагов, и тропка растеклась, превратившись из узенького ручейка в широкую круглую площадку.

Посередине была выдолблена яма, в которой лежал заготовленный чьими-то заботливыми руками хворост. Огниво и кресало нашлись неподалеку, прижатые камнем. Итрида ощупала всю скалу, к которой прилепилась площадка, и ее поиски увенчались успехом: небольшой чугунок и пара теплых шерстяных одеял оказались спрятаны в тайничке, приваленном – кто бы мог подумать, – снова камнем. Чугунок бродяжница трогать не стала, а вот в одеяло завернулась.

Ветер здесь был гораздо тише: от него не слезились глаза и не болела кожа, которую прежде его порывы рассекали едва ли не до кости. Крепче сжав края одеяла, Итрида добрела до края площадки и села. Подумав, бродяжница свесила обе ноги в пропасть, вяло удивляясь, что не чувствует ни толики того страха, что должна бы.

Итрида легла на спину, уложив затылок на камушек словно на подушку.