— Ты, что здесь делаешь? Живешь рядом?
— Нет. За тобой приехал. Садись, на работу отвезу.
— Серьезно? — удивленно приподняла бровь я.
— Куда уж серьезнее, — хмыкнул он. — Давай, забирайся. Я тебя теперь возить буду.
— Зачем?
— Босс так приказал. А я приказы не обсуждаю. Ты, как никто другой должна понимать, что приказы Руслана Георгиевича никогда не обсуждаются. Они выполняются.
— Что, и домой будешь возить? — забираясь на заднее сидение, недоверчиво переспросила я.
— Ага.
В машине было тепло и приятно.
— Все же, мне кажется — это лишнее, — устраиваясь поудобнее, высказала мысль я.
— Говорю же, приказы не обсуждаются. Да и знаешь, Ксюша, сколько неадекватов вокруг? Чего рисковать лишний раз. А мне не сложно. И отвезти, и привезти.
— Ну, ладно.
— Кстати, батя твой, как?
— Вроде ничего пока.
— Оно и хорошо, что ничего. У меня мама три года назад от рака умерла, царствие небесное. До сих пор иногда нехорошо становится, как вспоминаю…
Я стиснула зубы и мысленно погнала тревогу прочь.
Папа еще поживет. Обязательно. Мы просто обязаны съездить на море в мае. Все вместе, семьей.
Машина намертво встала в пробке, и я уставилась в окно на моросящий дождик. Снова ком подкатился к горлу. До мая было невыносимо далеко.
В приемной меня ждал сюрприз. На рабочем столе лежал завернутый в голубую крафт бумагу букет из розовых, красных и белых роз, а рядом с ним — маленькая коробочка грильяжа в шоколаде.
Я взяла букет в руки, втянула в себя едва ощутимый аромат крупных бутонов и прикрыла глаза от удовольствия. Записки не было, но я знала, кто оставил подарок. От всего этого было вдвойне приятно — от служебной машины у подъезда, от красивых роз и конфет.
Поставила цветы в найденную на шкафчике стеклянную вазу и улыбнулась. «Пусть все будет хорошо. Хотя бы здесь, пусть все будет хорошо…» — как молитву, повторяла про себя я.
Глава 23.
В обед завибрировал мой сотовый телефон. Взглянула на номер с надеждой — даже сердце ухнуло — вдруг Тихонов? — но нет.
Тетя Люба, папина сестра из Екатеринбурга.
Грустно вздохнула. Тетя была младше папы на двенадцать лет, очень любила тараторить взахлеб, и каждый раз, когда мы приезжали погостить, у меня начинала болеть голова от ее болтовни.
— Доброе утро, Ксюшенька, — певучим голосом начала она. — Как там, на западном фронте? Без перемен?
— Квоту папе дали, — теребя бумагу, в которую были завернуты розы, ответила я.
