Он и Я

Точнее, на мое распластанное обнаженное тело.

— Зачем ты это сделал?

— А ты не этого добивалась?

У меня хватает стыдливости покраснеть. Очень жарко, щеки прям щиплет от этого бессмысленного выброса крови.

Ответ не предусматривается. Мы и без того оба его знаем.

Как только смущение слабнет, подбираюсь к тому, что действительно важно.

Поверить не могу, что он это сделал, и у Тарского, конечно же, свои способы помочь мне принять действительность. Дернув мое размякшее тело вниз, вновь бесцеремонно перекатывает на живот.

— Ах ты… Не смей, черт возьми, так делать!

Планирую еще тысячу угроз на его голову обрушить, как вдруг он скользит ладонью между моих ягодиц. Касается моей влажной промежности. Проталкивает внутрь палец. Сами по себе эти манипуляции неторопливые и вместе с тем как-то слишком быстро прекращаются. Не успеваю возобновить дыхание, как Тарский скользит обратно из моего лона, протягивает теплую влагу по моему анусу, между ягодиц… И третий раз хлестко шлепает.

Взвизгиваю, стремительно вдыхая жизненно необходимый кислород, и, наконец, ощущаю свободу. Естественно, в моей груди десятки непризнанных эмоций выходят на митинг и оголтело требуют подтверждения всех своих прав. Орут и клокочут, устраивая между собой безобразные потасовки. Чувствую, что сейчас вербально способна выдать то, что даже не понимаю, и отчего-то боюсь этого взрыва. Обернувшись, лишь яростно сверлю Гордея взглядом. Не то чтобы его действия причиняли физическую боль.

Тарский долго давит взглядом, а я лишь надеюсь на то, что мой собственный не транслирует одурелое: «Накажи меня еще!» Если это все же происходит, то мне остается лишь прибегнуть к вербальному отрицанию.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Уходи!

Я не буду смотреть на него! Не буду думать о том, как он красив! Не буду разглядывать и желать коснуться!

Уходит, конечно.

И все бы ничего, но пару часов спустя, безрезультатно проворочавшись, сама к нему прибегаю.

— Ничего не говори, — шепчу в темноту и приподнимаю край одеяла. — Не говори, — повторяю, нырнув Тарскому под бок. — Слышишь? Гордей?

Вздыхает так, будто я его крайне сильно достала.

— Говоришь тут только ты, Катенька. И слишком много.

— Обними меня… — прошу с каким-то отчаянием.