А перемещения нашего éminence grise, [7]увы, относятся к категории событий государственного значения.
И я отчасти успокоился."
"Я вернулся домой, рухнул на постель и наконец, после двух бессонных ночей, крепко уснул.
Перенапряжение нервов породило в моем измученном мозгу тягостный кошмар.
Мне снилось, что у меня в жилах густеет кровь. Очень медленно, постепенно. Тяжелеют руки и ноги, деревенеют губы, тормозятся мысли. Тело слушается всё неохотней, наливается свинцом. Потом начинается неудержимая щекотка. Я чешусь, но достать ногтями до источника зуда не могу.
Он внутри. Я догадываюсь: это по венам ползет тромб. Сейчас доберется до сердца, и оно разорвется.
Я вижу в окне круглую луну. Вспоминаю, что в юности гадалка сказала мне: «Масть твоя трефовая, а помрешь ты наутро после полнолуния».
На луне пятна. Они делаются отчетливей. Одно побольше – посередине, два сверху. Вдруг я понимаю, что это лицо давешней уродины: вот провал вместо носа, вот глаза.
Я задыхаюсь от ужаса, но крикнуть не могу.
Проснулся я поздно, хоть и выспавшийся, но совершенно разбитый.
Меня снова охватило беспокойство. Я сообразил, что заступничество Воронина, возможно, спасет меня от увольнения, но писать директору объяснительную все равно придется. И тут нужно очень хорошо обдумать формулировки.
На службу я не пошел, протелефонировал о нездоровье. Это давало мне дополнительное время.
Несколько раз я переписывал текст, никак не мог решить, о чем доложить необходимо, а что можно утаить. К примеру, признаваться ли в том, что я был у Бобкова на маскараде? Не чересчур ли это будет вкупе с распутинским конфузом?
В общем, день прошел скверно.
Зато среда началась с отличной новости. Из утренней газеты я узнал, что Григорий Распутин, провожаемый почитателями и зеваками, отбыл с Николаевского вокзала в Москву, а оттуда проследует в Тюменскую губернию.
Мне сразу полегчало, но на всякий случай я решил продлить свое недомогание. Если господин директор пожелает меня истребовать, лучше явлюсь к нему больным. Глядишь, разговор пройдет мягче.
Четверг я тоже собирался прогулять, но в среду вечером ко мне явилась посетительница.
– Мне нужна помощь, – сказала Мари Ларр. – На сей раз по вашей прямой специальности.
– Зачем? Ведь дело окончательно заглохло. Ни версий, ни следов. У нас в полиции это называется «ноль». Подлежит сдаче в архив.
– След есть.
Мари достала из сумки сверток. Развернула его, предварительно надев перчатки. Я увидел туфельку с «сугубого аналоя» старухи Хвощовой.
