Однако, похоже, за давностью лет к Эдику она привыкла, отчего временами ни с того ни с сего начинала впадать в благодушие и пространно рассказывать о многочисленных достоинствах его отца, на которого, по мнению старухи, Эдик был похож как «горошины из одного стручка».
«Вот только с женой ему не повезло, - всегда в завершении своего монолога подводила итог бабка. - Ни кожи, ни рожи, ни образования. Да к тому же голодранка. Ни гроша за душой. Еще и гулящая…»
Эдик всегда слушал молча, давно перестав переживать по поводу льющихся как из рога изобилия оскорблений.
Внутренне он полностью отделился от бросившей его женщины, считая себя частью той семьи, где были только он и страдающий от женского коварства отец.
И хотя Эдик каждые летние каникулы по установленной договоренности проводил вместе с родителями и сестрой, больше уже ничто не могло поколебать его представления о женской природе. Поэтому, когда в очередной раз допившись до белой горячки, отец начинал кулаками воспитывать мать, ничего, кроме чувства глубокого удовлетворения, Эдик не испытывал.
Бабка умерла, когда Эду исполнилось четырнадцать. Он проводил ее, не проронив ни слезинки. Читая на могильной плите выбитые даты жизни и смерти, Каблуков удивлялся, какой нестарой она на самом деле была. Всего-то пятьдесят семь…
Теперь, спустя много лет, он стоял над ее могилой и угрюмым взглядом буравил размещенный на памятнике портрет. Сюда он приезжал крайне редко и уж точно не в порыве сердечной тоски по ушедшему родному человеку.
Пожалуй, именно здесь ему яснее всего думалось в моменты, когда злость нещадно душила его. Именно здесь он придумывал свои самые лучшие криминальные ходы и схемы, если вдруг законными методами добиться желаемого не получалось.
В последний раз Каблуков навещал бабку лет десять назад и, честно говоря, думал, что тот его визит был последним. Он много пахал, чтобы выбиться в люди и отчиститься от шлейфа девяностых, но, видимо, теперь, придется кое-что из забытого вспомнить…
Алексей растер лицо ладонью и поднялся с дивана.
Сначала он почувствовал нутром, что не один, и лишь потом увидел, что возле двери в гостиную стоит Ульяна. Черт! Как долго она здесь находится? Что из сказанного матерью успела услышать?
- Уль… - просто выдохнул Вознесенский, шагнув к ней.
Она не отступила, как он думал, просто выставила руку перед собой, а на губах появилась усмешка. Значит, разговор не был для нее секретом.
