Она уже мертва

И только сейчас заметила то, что должна была заметить много раньше: на самом главном сундуке, том самом, что по ее глубокому детскому убеждению принадлежал Парвати, не было никакого замка! Металлический язык, свешивающийся с крышки, был совершенно свободен! Белка дернула за него, приподняла и не без труда откинула тяжелую крышку. Еще секунда, и она увидит то, что составляло жизнь Парвати.

Внутренняя сторона крышки была обклеена старыми фотографиями и иллюстрациями, аккуратно вырезанными из журналов.

Очевидно, они относились к периоду, когда Парвати еще не обзавелась семьей и дополнительными парами рук. Юная Парвати – мечтательница похлеще маленькой Белки. Но если Белкины мечтания рассеянны и трудноуловимы, то о Парвати можно твердо сказать – она грезит морем. Это странное море, тревожное, лишенное безмятежности. Ничем другим не объяснить обилие попавших в сети русалок, морских змеев, зубастых кашалотов и гигантских осьминогов, сжимающих в объятьях хрупкие тела кораблей.

Канцелярщина отпугнула Белку, и рука ее сама собой потянулась к книжке в полиэтиленовом пакете. При ближайшем рассмотрении она оказалась толстой общей тетрадью, на первой странице которой было выведено:

Инга!.. Это имя выплыло, выпуталось из сетей Белкиной памяти, подобно той самой русалке с крышки сундука. Серебряный русалочий хвост обдал ее тысячами брызг. Об Инге Белка слышала лишь однажды, в давнем разговоре между папой и тетей Верой. Говорить об Инге было неудобно, мучительно – даже под покровом ночи, даже вдали от посторонних ушей.

Что произошло с ней? А со всеми остальными, кому строго-настрого было запрещено упоминать ее имя? Где здесь причина, а где – следствие? Только одно можно сказать наверняка: Инга – член Большой Семьи, она ведь тоже Кирсанова! Как Белка и Тата, как папа и отец Ростика и Шила.

Не слишком прочная, если судить по последующим записям.

К пятнадцатой странице (все страницы дневника аккуратно пронумерованы) Лу исчезает, а почерк Инги меняется.

На смену каракулям приходят четкие округлые буквы, единственный изъян правописания – строчки все время сползают вниз. Инга стала заметно старше, но почему-то решила продолжить свой детский дневник. И еще – она стала рисовать. Много заштрихованных профилей, еще больше – абстрактных кругов и спиралей, лестниц, ведущих в никуда. И – ни одного сердечка.

Это очень грустный дневник.