Она уже мертва

Что уж говорить об Асте, которая даже не дала себе труд узнать, как зовут ее ленинградскую сестренку. Да еще посоветовала ей отправиться куда подальше – за ракушками и стрекозами.

Придя к такому выводу, Белка почувствовала облегчение. А выбравшись из расщелины, успокоилась окончательно. Волны едва слышно накатывались на берег, на небе не было ни облачка, где-то в зените кричали окружившие солнце чайки. В этом почти идеальном мире не было места кровожадному «сдохнет», совсем напротив – все говорило о долгой и счастливой жизни, где дни и недели не имеют никакого значения.

Точно так же, как не имеет никакого значения злопыхательство МашМиша. Нужно поскорее забыть все услышанное!

Белка очень-очень постарается – и забудет.

Она увидела Лазаря в самый последний момент и едва не споткнулась о его ноги, обутые в старые стоптанные сандалии. Лазарь сидел, привалившись к большому валуну, за которым начиналась тропинка, ведущая к домам.

– Опять я, – подтвердил Лазарь и переставил фигурку на шахматной доске.

– Я искала МашМиша, – зачем-то соврала Белка. – Ты их не видел?

Лгунишка! Если он пришел недавно, то не мог не столкнуться с ними – здесь или на тропе, другой дороги от дома к бухте нет. Во всяком случае, альтернативные подъемы и спуски Белке неизвестны. Может, они известны Лазарю?

– Ты ведь пришел сюда как обычно?

– Как обычно? – Лазарь приподнял выцветшую бровь.

– И никого-никого не заметил?

– Ты уже спрашивала.

Вранье Лазаря показалось Белке совершенно бессмысленным.

С другой стороны, он и впрямь мог не обратить внимания на парочку – слишком уж занят своими шахматами. Несколько секунд Белка раздумывала, рассказать ли верному последователю Вазургмихра о коварных планах двойняшек, а потом решила – не стоит. Лазарю нет никакого дела до свалившихся с неба и не слишком дружелюбных родственников. И не только Лазарю.

Здесь – в кипарисовом раю – каждый сам за себя.

В комнате, которую она занимала двадцать лет назад, мало что изменилось: та же ниша в стене, забитая книгами и лоциями.

То же кресло с продавленным сиденьем, тот же корабельный фонарь – никто так и не додумался протянуть сюда проводку. Кушетка, где она провела столько ночей, оказалась застеленной ковром: возможно, тем самым, что лежал в беседке. В наступивших сумерках рисунка на нем было не разглядеть, но Полина не торопилась включать фонарь; она подошла к окну и дернула ручку на раме.