Стены, обои с блёклым цветочным узором, паркет под ногами – границы моего крошечного, безвоздушного мира."
"А ведь я так отчаянно хотела быть сильной, несгибаемой. И вот… треск, надлом. Поломка. И это уже был не просто откат, не тот временный спад, о котором говорил Виктор. Нет. Это было что-то глубже. Как будто все мои внутренности, всё то неуловимое, что зовётся душой – не просто пострадало, а дотла сгорело в том адском пламени, что поглотило пекарню. Остался лишь холодный пепел.
Дни в комнате тянулись, сливаясь в одно серое, безвременное пятно.
Я не плакала. Слёз не было. Вместо них – пустота.
Я могла часами лежать на спине, уставившись в потолок с трещинкой у люстры. Взгляд скользил по штукатурке, ловил пылинки, танцующие в полоске света от неплотно задёрнутой шторы, но мысли не цеплялись ни за что. Полная, оглушающая тишина в голове.
Изредка, движимая инстинктом, я выползала из своего убежища на кухню. А если кто-то со мной начинал разговаривать, убегала обратно, точно испуганный оленёнок.
Иногда в комнате, на краю стола уже стояла тарелка – Виктор приносил. Я садилась у окна и жевала. Но пища была безвкусной, словно картон или сухая земля. Ни тепла, ни солёности, ни сладости – ничего. Просто механическое движение челюстей, необходимое для того, чтобы тело не остановилось окончательно.
Я всех подвела. Не смогла защитить. Март и Терес едва не погибли…
Иногда мне в голову приходила гадкая по своей природе мысль: а не стоило ли принять ухаживания Штаймера? Что меня остановило? Гордость? Чувство собственного достоинства? Всё это превратилось в прах, едва я увидела, как Терес спотыкается о порог, не различая очертаний.
Единственный лучик сквозь тьму – Виктор. Он сдержал слово. Лекарь приехал из самой столицы. Кажется, его звали Глен… Имя звенело где-то в памяти, как эхо утреннего сна.
– Всё будет хорошо, – в один из дней в комнату постучал Март. – С Терес. Целитель говорит: она снова будет видеть. Не вини себя… – мужчина сделал паузу, глотнув воздух. – Терес тебя не винит.
“Потому что она святая женщина” – пронеслось у меня в голове. Но только в голове, так как я не нашла в себе сил, чтобы сказать это вслух.
Прошла неделя или больше, моего самовольного заточения. Я уже думала, что просижу вечность в комнате. Но однажды, одним ранним утром меня разбуди звон храмового колокола.
Я медленно подошла к окну, чего не делала уже давно и отдёрнула шторы. Комната тут же озарилась ярким солнцем. Я инстинктивно зажмурилась.
