Он вдыхает мои влажные волосы, а затем ловит руки и целует пальцы, ладони и запястья, заводит их себе за спину, а я обвиваю его торс ногами, и мое лоно оставляет на его животе влажный скользкий след.
Это небыль, это просто сон — наяву так не бывает, поэтому я давлюсь стоном, когда он сжимает полушария моих грудей, обводит языком ареолы, вбирает в рот, сосет и лижет мои заострившиеся, набухшие соски.
Изнемогая от сладострастия, скольжу бедрами ниже, трусь своими пульсирующими складками о его горячий, твердый член и бесстыдно и неотрывно смотрю в его глаза, страшась и восторгаясь тому, что открывается в их бездонной темной синеве.
Северный Ледовитый океан кипит в дикой, неистовой буре, швыряя клочья пены до самых небес, дождь вертикальными столбами таранит дно земли, и мое дыхание белой чашей, пузырьками взвивается в едином ритме, в едином такте с ревущей, неуправляемой стихией и стуком его сердца, которое я чувствую как свое.
Я ощущаю его на себе и то, как медленно, мучительно медленно он в меня входит.
Это — шелк и атлас, тягучее сладострастие, напитанное медом и золотом, когда моя грудь расплющивается о его грудь, когда я вбираю его в себя каждой клеточкой, каждым нервом своей влажной от пота кожи, вплавившейся в его влажную от пота кожу.
Половина тела — пламя, половина — лед… Лед и пламя движутся во мне, перетекают друг в друга, опаляют нестерпимым жаром и колючим холодом, блаженно-сладко выплескиваются в меня, в мое лоно, в самое мое нутро.
От этого контраста можно умереть. И я умираю и воскресаю вновь десятки раз за ночь, захлебываясь его именем на искусанных, распухших от поцелуев устах.
Коул, Коул, Коул — как молитву.
Я умираю от любви…
ГЛАВА 23
Сердце
-Пойдем, бабуль, такси уже подъехало.
— Монечка, а может, на метро? Так тратиться…
Сегодня у бабули был назначен прием у доктора Румкорфа — на метро действительно было бы дешевле, но эти сэкономленные пятьсот лей явно никакой погоды уже не сделают.
Я теперь должна столько, что нет никакого смысла беспокоиться о долге — мне ни в жизнь его не погасить.
Но сколько мы с бабулей ни высматривали белую машину с синими шашечками, искомой у подъезда не обнаружилось. Вместо нее выезд из двора самым наглым образом преградил Шевроле Кампаро с белой надписью «Рolice» по черному глянцевому боку. Благо, хоть мигалки были выключены.
Сжав бабулину руку, я углядела на водительском месте Кастора Троя в своих излюбленных темных очках-авиаторах, который не соизволил даже выйти из машины.
