Он обливался крокодильими слезами, и поминутно просил у меня прощения, в красках живописуя Синоду, как буквально загнал меня в ловушку.
Но этого моему адвокату показалось мало, чтобы обелить меня. Потрясая перед всеми коробочкой таблеток «Теагаст» с приклеенным к ней ценником, он рассказал, как трогательно и нежно я люблю свою бабушку, которой потребовались очень дорогие лекарства.
Медсестра из бабулиной клиники, наша соседка, мадам Эрмит, — все в один голос твердили, какая я искренняя, чистая, добрая и порядочная.
Настоящий ангел во плоти, бедный ангел, которому подрезали крылья и толкнули на панель…"
"О да, Николай Синклер действительно был гениальным адвокатом — я видела, как спадает напряжение в зале судилища, как презрение, злость, ненависть в глазах людей сменяются растерянностью, непониманием и… сочувствием.
Святейший Синод несколько раз уходил на закрытый совет, а это, как шепнул адвокат, являлось хорошим признаком.
— На полное снятие обвинений мы, конечно, рассчитывать не можем, — проговорил Синклер, когда Синод удалился на последний, решающий сейм. — Но, думаю, самого страшного нам удалось избежать — вряд ли они приговорят тебя к вырезанию половых органов, как я опасался.
Скорее всего, дадут от трех до пяти лет в Поселениях. Конечно, мы будем оспаривать…
Трясясь, словно в лихорадке, я, даже не пытаясь унять сковавшую все мои члены ледяную дрожь, видела, как один за другим члены Синода возвращаются с сейма и рассаживаются по своим местам.
Последним свое место занял Его Высокопреосвященство Коул Тернер.
Преосвященный Владыка, перегнувшись к нему, что-то сказал и Коул коротко кивнул. Верховый архиепископ переспросил, но кардинал кивнул снова — кажется, решение было принято и было оно окончательным.
— Синод готов огласить свое решение по делу Моники Калдер, — объявил верховный архиепископ, поднявшись со своего богато украшенного кресла, обитого шелком.
