— Ты хочешь равновесия? Сделки? Ты хочешь наказать меня до того, как я это сделаю? Отлично! Что же это будет? Ты запрягла Рейджу его проклятие до конца его гребаной жизни, так что ты сделаешь со мной?
— Равенство — не мой закон!
— Тогда чей же?! И кому я так чертовски обязан?!
Казалось, Деве-Летописеце потребовался момент, чтобы взять себя в руки.
— Это находится вне моих возможностей. Она мертва. Когда душа оставляет тело, как оставила ее, пути назад уже нет.
— Чушь. — Он наклонился над Джейн, готовясь разрезать ее грудь.
— Ты обречешь ее на веки вечные. Ей будет некуда идти, лишь к Омеге, и ты должен будешь отправить ее туда. Она будет злом, и ты должен будешь уничтожить ее.
Он посмотрел на безжизненное лицо Джейн. Вспомнил ее улыбку, пытаясь найти ее на бледной коже.
Но не смог.
— Равновесие… — прошептал он.
Он потянулся и дотронулся до ее холодных щек своей нормальной рукой и подумал обо всем том, что мог бы дать ей, о том, что мог обменять.
— Дело не только в равновесии, — сказала Дева-Летописеца.
— Некоторые вещи запрещены.
Когда решение стало ясным для него, Ви не слышал больше ничего, что говорила его мать.
Он поднял свою драгоценную, нормальную руку, ту, которой мог касаться людей и вещей, такую, какой она и должна быть, а не проклятую бременем уничтожения.
Его хорошую руку.
Он положил ее на алтарь, выпрямляя пальцы и выравнивая запястье. Затем он взял лезвие кинжала и приложил к своей коже. Как только он это сделал, острое лезвие оружия сделало разрез вплоть до кости.
— Нет! — закричала Дева-Летописеца.
Глава 50
У Джейн больше не было времени. И она чувствовала это так же, как и знала, когда пациенту становилось хуже. Ее внутренние часы, будильник начал звенеть.
— Я не хочу отпускать его, — обратилась она к пустоте.
Ее голос не прозвучал вдалеке, и она заметила, что туман стал более плотным… таким плотным, что даже скрывал ее ноги. И тогда она поняла. Ноги не были скрыты. С холодным ужасом Джейн осознала, что если не сделает что-нибудь, то растворится и займет место в этой пустоте.
Она навсегда останется в одиночестве, в тоске по любви, испытанной однажды.
Печальным, дрейфующим призраком.
Теперь она, наконец, дала волю эмоциям, и на глазах выступили слезы. Единственный способ спастись заключался в том, чтобы перестать тосковать по Вишесу и отпустить его; это и есть ключ к двери. Но если бы она это сделала, то почувствовала бы, будто бросает его, оставляет одного перед лицом холодного, безрадостного будущего.
