Ожерелье из разбитых сердец

– Тоня! Да что случилось-то? Не пугай! – Мастоцкий чувствительно тряхнул меня за плечи, отчего мой язык наконец отклеился, и я прошуршала все еще сухим ртом:

– Это Надежда Валентиновна...

– Отлично! И кто ж она такая?

– Мать... Феликса... Я же тебе рассказывала про нее...

– Мать... Я уже и забыл ее имя... Но...

– Я говорю: может, ты обозналась... Что-то она уж больно простовата для родительницы великой Мананы.

– Она всегда просто одевалась... когда и в нашем доме жила...

– Может, эта сволочь... на нее денег жалеет?

– Не знаю.

– Что?! – с таким же ужасом в голосе отозвался он.

– Нам надо с ней поговорить!

– И что ты ей скажешь?

– Она, наверно, и так в курсе. Не могла же не спросить сыночка, на какие шиши он отгрохал себе этот дворец.

– Она может не знать всего. Знает, что он пишет книги, но откуда берет сюжеты, не догадывается, хотя...

– Тонька! Перестань делать многозначительные паузы! – взревел Мастоцкий.

– Понимаешь, Кира... я вспомнила один странный разговор Феликса с матерью.

– Я... Я не могу вспомнить, потому что тогда не придала этому особенного значения...

Я хотела поделиться с Кириллом еще кое-какими соображениями, как вдруг он прижал меня к дереву и принялся целовать. Я начала брыкаться, потому что его нежности были совершенно неуместны и некстати.

– Она идет назад! – шепнул мне Мастоцкий. – С бидончиком. Я знаю, куда она ходила.

– Странно, что мамаша Феликса сама ходит за молоком, будто крестьянка по воду, – буркнула я, пытаясь разглядеть Надежду Валентиновну из-за Киркиного плеча. – Этот... которая Манана... наверняка мог бы обеспечить доставку молока на дом.

– А может, его маменьке прогуляться хочется... моцион, так сказать, совершить...

Не знаю, что мне вдруг стукнуло в голову, но я с силой оттолкнула Кирилла, который на это явно не рассчитывал, и выскочила на дорогу перед самым носом Надежды Валентиновны.

– Здрасссь... – произнесла я, впиваясь в нее глазами. Не призрак. Реальная женщина. Та самая, которая была моей соседкой и угощала сушками без мака, а сама трескала курабье.

Надежда Валентиновна вздрогнула и уронила бидончик. Молоко расползлось по асфальту огромным белым осьминогом. Мои джинсы и ноги матери Феликса были заляпаны жирным каплями.

– То-о-оня...