Ожерелье из разбитых сердец

 – протянула она.

– Она самая... – Мне хотелось рявкнуть ей это в лицо, но гортань выдала жалкое сипение.

Мать Плещеева взяла себя в руки быстрей.

– Ну и чего же ты хочешь, Тоня? – спросила она и подняла пустой бидон.

– Поговорить, – несколько тверже сказала я, так как за плечи меня уже обнимал Мастоцкий.

Надежда Валентиновна оглядела его равнодушным взглядом светлых глаз и спросила:

– О том, что у нас есть материалы, мягко говоря, компрометирующие вашего сына.

– Да ну?! – улыбнулась она, и улыбка ее мне не понравилась.

Впервые. Раньше я не замечала, что у нее такая неприятная улыбка. Мне хотелось ей сказать, что она зря улыбается, но женщина спросила: – И в чем же они состоят?

– У нас есть неопровержимые данные, что ваш сын является виновником смерти нескольких женщин! – выпалила я.

– Даже так? – Что-то в лице Надежды Валентиновны неуловимо изменилось, но она все так же невозмутимо вытряхнула из бидона на асфальт остатки молока и сказала: – Что ж... тогда пройдемте в дом.

Внутри дом был так же хорош, как и снаружи.

Отделан дорого, но с большим вкусом, в приглушенных пастельных тонах. Интерьеры были будто выписаны акварелью. Очень простые, тонкой сеточкой тюлевые занавески пропускали свет в виде легкой дымки, которая гармонировала с обликом женщины, здесь проживающей. Я придирчиво оглядела ее одежду. Да, проста. И все же не такая, в какой она ранее принимала меня у себя в гостях. Ее прямая серая юбка и чуть голубоватый джемпер, думаю, стоили больше моей месячной зарплаты.

Надежда Валентиновна привела нас в просторную гостиную, центр которой занимала массивная кожаная мебель бежевых тонов. Кресло, в которое я упала, казалось, тут же под меня подстроилось, со всех сторон бережно поддерживая мое тело. Так удобно я еще никогда не сидела. Тем лучше. Не встану, пока все не выясню. Рядом со мной устроился Мастоцкий, всем своим видом демонстрируя хозяйке, что бросится на мою защиту в любую минуту.

Надежда Валентиновна уже совсем справилась с собой. Ее лицо было невозмутимо и непроницаемо.

Если бы не застывшие капли козьего молока, можно было подумать, что резкого разговора не было.

– Ну так что же вы хотели мне поведать? – светским тоном начала она.

И я рассказала матери Плещеева о дневнике Наташи Серебровской, а также поделилась своими соображениями на предмет литературной деятельности ее сына. Выслушав меня, она немного помолчала, а потом проронила в пространство:

– Я всегда говорила, что до добра это не доведет...