Патриот. Смута. Том 4

— Слышал я еще, вы для них копья делаете.

Святой отец вздохнул. Опять перекрестился.

— Мирское бок о бок с духовным ходит на земле грешной. Воевода Елецкий добро нам на возведение монастыря дал при условии, что пик ему длинных сделаем тысячу.

— Много, да, Игорь Васильевич. Много. Но с божией помощью. Трудимся. Часть здесь храм возводит. Часть долг перед ельцом в лесу выполняет. К ночи братья вернутся.

Как-то мы разом замолчали, смотрели друг на друга, изучали.

Возобновил речь священник.

— Скажи мне, Игорь Васильевич, ты же воевода Воронежский?

— Можно и так сказать.

— Господь тебя к нам послал, вестимо.

Я перекрестился, молчал, ждал.

— Благословения на дело свое хочешь? Так?

— А благое ли оно, воевода. — Смотрел отец так, словно пытался в самую душу заглянуть. — Мало, что ли, на Руси царей русских?

Я улыбнулся, не смог сдержаться.

— Отец, казаки, что у вас тут с неделю были, вижу, напели кое-что.

— Да, сын мой. Они самые. Да и молва людская. Она же ползет, ходит по земле, сказывают всякое люди.

— Ты, отец, лучше у людей моих спроси. Они тебе за меня скажут. В чем клялись они, и в чем я им клялся.

На лице его я увидел удивление.

— Разве не царь ты, воевода?

— Нет. Хоть и кличут так. Хочу я одного, отец. — Сделал паузу, придавая следующей фразе особое значение, выделяя. — Хочу, чтобы Земский собор истинного сильного царя выбрал. Достойного. Ты верно сказал, много их на Руси. Устала она. Один нужен. И не из тех, что сейчас.

Он посмотрел на меня пристально, вздохнул.

Повел мимо бревенчатого строения, что слева стояло, одна из стен формировала внешнюю стену острога. Жилое, крупное помещение, а к нему сбоку совсем небольшой сарайчик пристроен был с большой дверью.

Подходя, я понял, что это вовсе не хозяйственное помещение, а часовенка.

На ней крест рубленный вздымался к небу.

Священник отворил дверь, вошли мы. Пространства здесь было совсем мало. Скорее всего, даже все обитатели монастыря не поместятся, даже если плотно встанут. Никакого убранства, только свечи.

Мне, человеку из двадцать первого века, показалась она вполне обычной. Сделанная на деревянной основе, писанная маслом, достаточно непримечательная. Я такие в музеях Москвы и Питера в свое время видел.

Но, неожиданно, даже я, человек мирской, ощутил некую силу, идущую от этого места и предмета.