Песнь об Ахилле (ЛП)

Все хоть раз да попадали в шатер лекаря, пусть и по причине всего лишь сломанного пальца или вросшего ногтя. Даже Автомедон как-то пришел, прикрывая рукой кровоточащий ужасный ожог. Мужчины брюхатили рабынь и приводили их с раздутыми животами, и мы принимали нескончаемых орущих младенцев, а потом лечили, когда они становились старше.

И приходили в шатер не только простые воины — со временем я также узнал и царей. Нестор, которому в конце дня непременно требовался подогретый сироп с медом от кашля, Менелай и опийная настойка от головной боли, больной желудок Аякса.

Меня трогало то, насколько они доверяли мне, с какой надеждой обращались ко мне в поисках на облегчение. Я начинал любить их, вне зависимости от того, сколь неприятны они были во время военных советов.

Я заслужил уважение, свое место в лагере. Меня звали, зная мои быстрые руки и то, что я старался причинить как можно менее боли. Все реже Подалирий вступал на смену своему брату — когда в шатре не было Махаона, его место занимал я.

Теперь я, удивляя Ахилла, окликал знакомых, пока мы прогуливались по лагерю.

Мне всегда приятно было видеть, как они приветливо махали мне в ответ, указывали на шрамы от удачно затянувшихся ран.

Когда мы миновали их, Ахилл качал головой. — Как ты только их всех помнишь? Клянусь, для меня они все на одно лицо.

Я же смеялся и указывал ему на них. — Вон Сфенел, колесничий Диомеда. А это Подарк, чей брат, помнишь, первым пал в войне.

— Слишком их много, — сказал он. — Насколько проще, если они просто будут помнить меня.

Кружок, который собирался у нашего очага, поредел, так как женщины одна за другой обзаводились мирмидонянами-любовниками, которые потом становились мужьями. Более они не нуждались в нашем огне, обзаводясь собственным. Мы радовались. Смех, голоса страсти и удовольствия, звучащие в ночи, и даже надутые животы — мирмидоняне довольно улыбались, — все это было во благо, словно золотые стежки их счастья окаймляли наше.

Со временем осталась одна Брисеида. Она не заводила любовников, хоть красота ее и привлекала очень многих мирмидонян.

Вместо этого она стала кем-то вроде всеобщей тетушки — со сластями и любовными снадобьями, и платком для утирания слез. Именно такими я помню наши вечера под Троей — мы с Ахиллом рядом друг с другом, улыбающийся Феникс, Автомедон, сыпящий бесконечными шуточками, и Брисеида с ее загадочным взглядом и звенящим смехом.

Я проснулся до рассвета, ощутив прохладное дуновение утреннего ветерка.