Песнь об Ахилле (ЛП)

Известный своими храбростью и благочестием, пусть это и не войдет в предания и не останется в веках. — Возможно, — признал я.

Мы помолчали. Затем он сказал: — Полагаю, мы скоро узнаем это.

— Это не ты, — ответил я. — По крайней мере не ты.

В тот день мы совершили жертвоприношение, как велела его мать. Мирмидоняне разожгли на алтаре большой огонь, и я держал чаши с кровью, пока Ахилл перерезал глотку за глоткой. Мы сожгли лучшие части туш вместе с ячменем и плодами граната, и лучшим вином увлажнили угли. Аполлон гневается, сказала она.

Один из самых могущественных из наших богов, со стрелами, что способны остановить человеческое сердце, стремительными как лучи солнца. Я никогда не отличался благочестием, но в тот день я возносил моления Аполлону так рьяно, что мог бы соперничать в этом с Пелеем. И кем бы ни был лучший из мирмидонян, я попросил милости божества и для него.

Брисеида попросила меня научить ее лекарскому искусству и пообещала взамен поделиться знаниями о местных травах, жизненно необходимых при том, что запасы Махаона истощались.

Я согласился и провел с нею множество дней в лесу, отодвигая низко свешивающиеся ветви и пробираясь в сырые лощины за грибами, нежными и мягкими как ухо младенца.

Иногда в те дни ее рука случайно касалась меня, и тогда она взглядывала на меня и улыбалась, и капли росы стекали по ее волосам, словно жемчужинки. Ее длинная юбка была поддернута почти до коленей, открывая ее ноги, стройные и сильные.

В одни из таких дней мы остановились перекусить. Разложили на тряпице хлеб и сыр, полоски сушеного мяса, а воду зачерпнули из ручья.

Была весна, и вокруг нас пробуждалась плодоносная природа Анатолии. В пару недель земля успевала расписать себя яркими красками всех цветов, успевал взорваться цветом каждый бутон, вырваться наружу каждый росток. А затем буйство утихало, и земля готовилась к более тихой и спокойной летней работе. Это была моя любимейшая пора года.

Я, конечно, должен был догадаться. Возможно, вы сочтете меня глупцом, раз я этого не сделал.

Я рассказывал ей какую-то историю — кажется, что-то о Хироне, — и она слушала, и ее глаза былы темны, как та земля, на которой мы сидели. Я закончил, но она продолжала молчать. В том не было ничего необычного — она всегда была молчалива. Мы сидели рядом, наклонясь друг к другу, будто заговорщики. Я мог ощутить даже запах фруктов, которые она ела, я мог ощутить запах розового масла, которое она выжимала для других девушек и которое еще оставалось на ее пальцах.