Песнь об Ахилле (ЛП)

Она так мне дорога, думал я. Ее серьезное личико и глубокие глаза. Я представлял ее девочкой, с царапинками от лазания по деревьям, с худыми руками и ногами, будто несущими ее над землей во время бега. Хотел бы я видеть ее в ту пору, хотел бы, чтоб она жила в доме моего отца, чтоб бросала камешки вместе с моей матерью. Я почти видел ее там, в той части воспоминаний, что пряталась на краю сознания.

Ее губы коснулись моих. Я был так удивлен, что не шелохнулся. Губы ее были мягки и целовали робко. Глаза были так нежно прикрыты.

Едва ли не по привычке я приоткрыл рот навстречу поцелую. Так прошел миг, и земля под нами источала аромат цветов. Затем она отстранилась, опустила глаза, ожидая приговора. Кровь стучала у меня в ушах, однако совсем не так, как заставлял ее стучать Ахилл. Скорее это было изумление и страх повредить ей. Я положил свою руку на ее.

Она все поняла. Почувствовала по тому, как я взял ее за руку, по тому, как смотрел на нее. — Прошу простить меня, — прошептала она.

Я покачал головой, но так и не смог придумать, что еще сказать.

Ее плечи вздрогнули как опавшие крылья. — Я знаю, что ты любишь его, — сказала она, слегка запинаясь перед каждым словом, — Я знаю. Но я подумала, многие… имеют и жен, и любовников.

Личико ее стало таким униженно печальным, что я не смог далее молчать.

— Брисеида, — сказал я, — если бы я когда-либо решился взять себе жену, ею стала бы ты.

— Но ты не желаешь брать жену.

— Нет, — сказал я — настолько мягко, насколько смог.

Она кивнула и снова опустила глаза.

Я слышал ее медленное дыхание, легкую дрожь в ее груди.

— Прошу простить, — сказал я.

— А ты никогда не хотел детей? — спросила она.

Вопрос меня изумил. Я до сих пор ощущал себя ребенком, хоть в моем возрасте многие становились родителями и не по одному разу.

— Не думаю, что гожусь в родители, — сказал я.

— Не верю, — ответила она.

— Я и сам не знаю. А ты знаешь?

Я задал вопрос как бы между прочим, но кажется, это ее вдохновило. — Возможно, — сказала она.

И тогда, слишком поздно, я понял, о чем она меня просила. Я зарделся, ошарашенный своим легкомыслием. И оробевший. Я собирался было сказать хоть что-нибудь, поблагодарить ее, наверное.

Но она уже встала и отряхивала свое платье. — Пойдем?

Ничего не оставалось, как встать и присоединиться к ней.

В ту ночь я никак не мог выкинуть это из головы — дитя Брисеиды и мое. Я видел неуверенно ступающие ножки и темные волосики, и большие, как у матери, глаза.