Письма (СИ)

Потом именно он узнал, что ты стал ходить на танцы. Подсматривал за вашими тренировками, пропуская свои. Его тренер попросил Макса узнать, почему Фара не ходит на бокс. И Макс рассказал об этом нам. Мы насели. Он признался…

— Мы были в шоке, — перехватил Макс. — А у Фары дрожали руки. Он рассказал и закончил свое признание, спросив, почему мы не смеёмся. А нам как-то не смешно… Он спросил, будем ли мы теперь с ним здороваться… Он спросил, что ему сейчас делать? Что мы могли ответить? Мы не могли брезгливо отвернуться, хотя в голову не вмещалось, как может быть такое! О подобной любви мы знали только теоретически, всегда смеялись и были уверены, что это где-то очень далеко и неправда, что это может быть только среди богемной тусовки, среди зажравшихся знаменитостей.

А тут… Фара! Тот, который спас Ника, спрыгнув за ним с моста. Тот, который затащил меня в бокс, тем самым превратив из болезненного хлюпика в уверенного в себе чела. Тот, который всем нам давал списывать математику и физику…

— Ты, наверное, и не знаешь, что он до десятого учился очень хорошо.

А как только ты к нам приехал, вдруг скатился! — перебивает Багрон. — Ты не замечал, что он списывал только у тебя? Ты, блядь, ничего не замечал! Он все уроки смотрел на твой затылок, он избил придурка Мурзина из одиннадцатого, который обматерил тебя в гардеробе. Он был один на один со своей зависимостью. Неужели бы мы его оставили? Мы ломали головы, как ему помочь? Наверное, надо было просто с тобой поговорить, но…

— Да! Это придумал я! Вы тогда вообще ничего дельного предложить не могли! — выкрикнул Эрик.

— Первоначально план был прост. Начать гнобить тебя, чтобы тебе стало невмоготу! Чтобы ты перевелся в другую школу! Никто не отменял аксиому: с глаз долой, из сердца вон. Ты отравлял его своим существованием рядом. Стоило ему уехать на соревнование, ему становилось легче. Он сам так говорил. Сначала мы осуществляли этот план, не посвящая его. Но когда он накостылял Багрону и мне за то, что мы облили тебя раствором марганцовки со второго этажа, нам пришлось выложить все как есть. И он вдруг ухватился за эту мысль.

— Ты все рассказывай! — вступил Ник. — У тебя же тогда была великая теория!

— Она есть и сейчас! И это не моя теория. Воля к власти сильнее воле к жизни! Жестокость убивает мягкость! Я убедил Фару, что нужно демонстрировать жестокость, во-первых, для того, чтобы исключить проявления позорного неравнодушия к тебе, во-вторых, чтобы развивать волю к власти.