— Доволен? Я помешалась на тебе с первого взгляда, чокнулась и выбросила мозги на помойку. Льстит?
Его пальцы больно тянут за волосы, но я сдерживаю рвущийся наружу вопль, смотрю на палача с вызовом, и это его распаляет.
— Знаешь, сколько шлюх годами вьется вокруг, упрашивая их трахнуть? Ради денег или славы, или мечтают пощекотать нервы, или влюбляются и готовы по команде прилюдно раздвинуть ноги. Но скажи, — его губы опасно близко к моим истерзанным губам. — Скажи, что в тебе особенного?
Опять удаляется в сторону, останавливается за спиной, пальцы легонько скользят по коже, едва касаясь, словно крылья бабочки.
— Ни внешности, ни ума. Никаких талантов. Я знаю всю доступную информацию, но это не помогает. Не понимаю, как удается снова и снова притягивать, словно магнитом. Почему не надоедает.
— Не мне давать ответ на эти вопросы, — отвечаю очень тихо, глотаю предательские слезы.
— Я не спрашиваю, делюсь рассуждениями.
Рукоятка кнута движется по позвоночнику, от шеи до поясницы, медленно и неторопливо, вынуждая содрогнуться от неприятных предчувствий.
— Когда ты потрогала себя в первый раз?
— Что?! — пораженно выдыхаю.
Слышу, как он отходит назад, делает несколько неторопливых шагов.
— Когда ты сама себя коснулась впервые?
— Ты… ты издеваешься? — из горла вырывается нервный смешок.
Первый удар кнута обжигает мою кожу столь неожиданно, что я даже не кричу, только инстинктивно дергаюсь и сдавленно охаю.
— Такого не было, я не…
Второй удар гораздо ощутимее, вынуждает заорать и вжаться в поверхность креста, ища спасение.
— Не помню… я не помню!
Некоторые факты нельзя обнажить по собственной воле, даже под угрозой сиюминутной расправы. Безотчетно стремишься сохранить последний фрагмент. Держать в темноте, глубоко под сердцем, не показывать никому и никогда. Но удары стимулируют откровенность. Не могу молчать, кричу, захлебываюсь воплями, потому что нереально терпеть, сцепив зубы.
Фон Вейганд спрашивает обо всем. О фантазиях и ощущениях, первых поцелуях и мужчинах, тех, с кем я была, или мечтала бы оказаться.
Он проводит суровый и беспристрастный допрос, выворачивающий мою душу наизнанку, принуждающий открывать вещи, о которых не принято говорить вслух.
Мои партизанские поползновения терпят крах. На сей раз все гораздо жестче и страшнее, чем когда-то давно на мягких простынях уютной кровати в элитной квартире.
И я признаюсь. С моим болевым порогом в шпионы не пойдешь, с его природным мастерством только в гестапо трудиться.
