Искренне отвечаю сразу или после череды мастерских ударов. Рано или поздно выдаю постыдные секреты, тайны хранимые на дне, недоступные общественности до сего дня. Исповедуюсь безжалостному монстру.
— Твой милый жених Стас.
Фон Вейганд подходит ближе, запускает пальцы в мои волосы, резко тянет назад.
— Пожалуйста, хватит, — бормочу на автомате. — Прошу, не надо больше.
Издевательская ухмылка не сулит ничего хорошего, а горящий взгляд жадно изучает меня, впитывает боль и ужас.
— Как это было? Когда он трахал тебя, ты кричала так же громко как подо мной… или как сейчас? — ленивый тон, нарочито растягивает слова, насмехается.
— Он удовлетворял твои желания? Вставлял жестко или наоборот был слишком нежным?
И я срываюсь, тормоза отказывают окончательно и бесповоротно."
"Разумное и правдивое «ничего у нас не было кроме скромных поцелуев» поглощается слепой, безотчетной, не поддающейся контролю яростью. Наверное, когда тебя долго бьют, невольно хочется дать сдачи. Даже если это значит сигануть головой вниз в бассейн, из которого выпустили воду.
— Да! Стас удовлетворял все желания, — сама не узнаю собственный голос, низкий, с хрипотцой, сочащийся цианидом. — Умел быть ласковым, и делал грубо, и он прекрасно чувствовал мое тело. Лучший любовник. Из вас двоих. Член, конечно, поменьше твоего будет, но главное ведь, как воспользуешься… и да, поверь, он умеет правильно воспользоваться. И я стонала очень громко, и умоляла его продолжать, и это был незабываемый секс. Крышесносный секс.
Знаешь, так говорят, когда очень, нет, просто невероятно хорошо! Еще нужны подробности? Дай бумагу и ручку, я набросаю примерную схему процесса. Вдруг поможет, и ты научишься…
Не успеваю договорить. Душераздирающий вопль ударяется о мрачные стены, скорбным эхом разносится по лабиринтам темного подземелья. Не сразу понимаю, что кричу именно я. Не могу вздохнуть, задыхаюсь, будто из груди вырвали легкие.
Кнут полосует спину, не ведая усталости, а ко мне приходит запоздалое раскаяние.
Слишком поздно.
Раскаленные змеи ползут по истерзанной коже. Когти вонзаются глубже, принуждая вопить все громче и громче.
Вымаливаю прощение, признаюсь, что солгала, готова сознаться в чем угодно, лишь бы это прекратилось. Срываю голос, безвольно повисаю в цепях, продолжаю рефлекторно вздрагивать, хотя расправа окончена.
— Нет… нет, — шепчу осипшим голосом. — Ничего не было.
Мягкий поцелуй между лопаток заставляет дернуться, вскрикнуть от болезненных ощущений.
