Разве может он разочаровать ее? Разве может показать истинное лицо? Не самое, так сказать, презентабельное?
«Черт с ними, с этими бабами, – решил он, почувствовав себя мудрецом. – Черт с ними, и с одной, и со второй. Буду подкидывать. Немного, но буду. Что там Софьина пенсия по инвалидности? Слезы. В конце концов, им с Галочкой на все хватит. Его гонорары, ее зарплата».
Правда, покупка квартиры откладывалась. Про эти заначки жена не знала – хотел сделать сюрприз. Ну что поделать, еще год-другой.
За пару-тройку лет он наберет нужную сумму. Обязательно наберет, в этом он был уверен.
И, кстати, пусть Сонька увидит его благородство! А то всю жизнь: «жадный, скаредный, расчетливый». Как будто он когда-то ей что-то жалел!
На том Лев и успокоился. Уважение Галочки и ее мнение о нем важнее, чем деньги. Тем более совсем, если по правде, небольшие.
Они с Галочкой этого не заметят. А Сонька… Вот пусть и утрется его благородством.
Квартиру, двушку на Юго-Западе, купить еле-еле успели – вскочили, как говорится, в последний вагон.
Не центр, конечно, но район неплохой. Говорили, что над ним Роза ветров, и воздух там чище, чем во всей столице. Возможно. Да и парк под окном – остаток лесного массива. Ходили с Галочкой туда гулять – сосны, березки, почти ручные белки.
Сделали симпатичный ремонт, купили новую мебель. Успели, успели! Как же им повезло! А спустя пару лет все закончилось. Началась, мать ее, перестройка!
Перевернулся весь мир. Его мир, Льва Добрынина.
Пьесы, которые раньше рвали из рук, где герои – рабочий класс и трудовое крестьянство, где справедливые и честные партийные работники и руководители предприятий, стали никому не нужны. Как же – новое время, новые песни. Героями стали диссиденты, выкинутые из СССР писатели и никому не известные драматурги из провинции, политические сидельцы и прочая шушера. Теперь их называли героями.
Пьесы Добрынина моментально слетели со всех сцен всех театров страны.
Остались лишь две, лирические. Одна – о любви немолодых и одиноких людей, написанная, конечно, уже после знакомства с Галочкой. И вторая, сюжет которой навеян в некоторой мере собственной судьбой, – тоже нетипичная для драматурга Добрынина: об одинокой матери и сыне-ворюге.
Режиссеры, которым Добрынин звонил, назвали эти пьесы «общечеловеческими» и хоть и с одолжением и тяжелыми вздохами, но оставили их в репертуаре. Теперь унижался и просил он.
