Подвигъ

Были и еще работы: по поясъ голый, съ уже терракотовой спиной, Мартынъ, въ угоду молодой кукурузѣ, разрыхлялъ, подкучивалъ землю, выбивалъ угломъ цапки лукавый, упорный пырей, или часами нагибался надъ ростками яблонь и грушъ, щелкалъ секаторомъ, — и какъ же весело было, когда изъ двороваго бассейна проводилась вода къ питомнику, гдѣ киркой проложенныя борозды соединялись между собой и съ чашками, расцапанными вокругъ деревецъ; блистая на солнцѣ, растекалась по всему питомнику напущенная вода, пробиралась, какъ живая, вотъ остановилась, вотъ побѣжала дальше, словно нащупывая путь, и Мартынъ, изрѣдка морщась отъ уколовъ крохотныхъ репейниковъ, чавкалъ по щиколки въ жирной, лиловой грязи, — тутъ втыкалъ съ размаху желѣзный щитъ въ видѣ преграды, тамъ, напротивъ, помогалъ струѣ пробиться, — и, хлюпая, шелъ къ чашкѣ вокругъ деревца: чашка наполнялась пузырчатой, коричневой водой, и онъ шарилъ въ ней лопатой, сердобольно размягчая почву, и что-то изумительно легчало, вода просачивалась, благодатно омывала корни.

Онъ былъ счастливъ, что умѣетъ утолить жажду растенія, счастливъ, что случай помогъ ему найти трудъ, на которомъ онъ можетъ провѣрить и смѣтливость свою, и выносливость. Онъ жилъ, вмѣстѣ съ другими рабочими, въ сараѣ, выпивалъ, какъ они, полтора литра вина въ сутки и находилъ спортивную отраду въ томъ, что отъ нихъ не отличается ничѣмъ, — развѣ только свѣтлой бородкой, незамѣтно имъ отпущенной.

По вечерамъ, передъ тѣмъ, какъ завалиться спать, онъ шелъ покурить и погрезить къ пробковой рощѣ за фермой.

Гдѣ-то невдалекѣ прерывисто и сочно свистали соловьи, а съ бассейна уже доносился гуттаперчевый, давящійся квохъ лягушекъ. Воздухъ былъ нѣженъ и тускловатъ, это были несовсѣмъ сумерки, но уже не день, и террасы оливъ, и миѳологическіе холмы вдалекѣ, и отдѣльно стоящая на бугрѣ сосна, все было немножко плоско и обморочно, а ровное, потухшее небо тѣснило, дурманило, и хотѣлось поскорѣе, чтобы въ немъ просквозили живительныя звѣзды. Темнѣло, темнѣло, на почернѣвшихъ холмахъ уже вздрагивали огоньки, зажигались окна въ хозяйскомъ домѣ, еще минута — и окрестъ былъ сумракъ, и, когда, далече-далече, въ невѣдомой темнотѣ, горящими члениками проползалъ рокочущій поѣздъ и внезапно исчезалъ, Мартынъ съ удовольствіемъ говорилъ себѣ, что оттуда, изъ этого поѣзда, видны ферма и Молиньякъ, какъ соблазнительная пригоршня огней.