Подвигъ

«Собираемся и танцуемъ», — сказала Соня и тѣсно сложивъ ноги, двинула носками, потомъ пятками, опять носками, опять пятками, чуть подвигаясь вбокъ. «Ну вотъ, — промолвилъ Мартынъ, хлопая себя по карманамъ. — Пакетовъ у меня, кажется, не было». «Помнишь?» — спросила Соня и тихо засвистала мотивъ лондонскаго фокстрота. Мартынъ прочистилъ горло. «Мнѣ не нравится твоя шляпа, — замѣтила она. — Теперь такъ не носятъ». «Прощай», — сказалъ Мартынъ и очень ловко сгребъ Соню, толкнулся губами въ ея оскаленные зубы, въ щеку, въ нѣжное мѣсто за ухомъ, отпустилъ ее (при чемъ она попятилась и чуть не упала) и быстро ушелъ, невольно хлопнувъ дверью.

Онъ замѣтилъ, что улыбается, что запыхался, что сильно бьется сердце. «Ну вотъ, ну вотъ», — сказалъ онъ вполголоса и размашистымъ шагомъ пошелъ по панели, словно куда-то спѣшилъ. Спѣшить же было некуда. Отсутствіе Дарвина путало его расчеты; межъ тѣмъ до отхода поѣзда оставалось еще нѣсколько часовъ. Возвратившись пѣшкомъ по Курфюрстендаму, онъ со смутной грустью смотрѣлъ на знакомыя подробности Берлина; вотъ суровая церковь на перекресткѣ, такая одинокая среди языческихъ кинематографовъ.

Вотъ Тауэнціенская, гдѣ пѣшеходы почему то избѣгаютъ проложеннаго посрединѣ бульвара, предпочитая тѣсно течь вдоль витринъ. Вотъ слѣпецъ, продающій свѣтъ, — протягивающій въ вѣчную тьму вѣчный коробокъ спичекъ; лотки съ верескомъ и астрами, лотки съ бананами и яблоками; человѣкъ въ рыжемъ пальто, стоящій на сидѣніи стараго автомобиля и вѣеромъ держащій плитки безымяннаго шоколада, о волшебномъ качествѣ котораго онъ рѣчисто разсказываетъ кучкѣ зѣвакъ. Мартынъ завернулъ за уголъ, зашелъ въ русскій магазинъ купить книжку. Учтивый полный господинъ, нѣсколько похожій на черепаху, выложилъ на прилавокъ то, что зовется «новинки». Ничего не найдя, Мартынъ купилъ «Панчъ» и опять оказался на улицѣ. Тутъ онъ съ чувствомъ неудовлетворенности вдругъ вспомнилъ скудный зилановскій обѣдъ. Расчитавъ, что изъ ресторана умѣстно будетъ еще разъ позвонить Дарвину, онъ направился въ «Пиръ Горой», гдѣ въ прошломъ году столовался. Изъ гостиницы ему отвѣтили, что Дарвинъ еще не вернулся. «Двадцать пфенниговъ съ васъ, — сказала напудренная дама за прилавкомъ. — Мерси».

Хозяиномъ ресторана являлся тотъ самый художникъ Данилевскій, который бывалъ въ Адреизѣ, — небольшого роста, пожилой уже человѣкъ, въ стоячемъ воротникѣ, съ румянымъ дѣтскимъ лицомъ и русой бородавкой подъ глазомъ.