Подвигъ

Онъ подошелъ къ столику Мартына и застѣнчиво спросилъ: «Бабарщокъ вкусный?» — (онъ испытывалъ странное тяготѣніе какъ разъ къ тѣмъ звукамъ, которые ему трудно давались). «Очень», — отвѣтилъ Мартынъ и, — какъ всегда, съ чувствомъ щемящей нѣжности, — увидѣлъ Данилевскаго на фонѣ крымской ночи.

Тотъ сѣлъ бокомъ къ столу, поощрительно глядя, какъ Мартынъ хлебаетъ супъ. «Я вамъ говорилъ, что по нѣкоторымъ свѣдѣніямъ они-бы, они-бы, они безвыѣздно живутъ въ усадьбѣ, — удивительно...»

(«Неужели ихъ не трогаютъ? — подумалъ Мартынъ.

— Неужели все осталось попрежнему, — эти, напримѣръ, сушеныя маленькія груши на крышѣ веранды?»).

«Могикане», — задумчиво сказалъ Данилевскій.

Въ зальцѣ было пустовато. Плюшевые диванчики, печка съ колѣнчатой трубой, газеты на древкахъ.

«Все это измѣнится къ лучшему. Знаете, я-бы бабами, большими бабами, хотѣлъ расписать стѣны, если-бы это не было такъ грустно. Одежды — прямо пожары, но блѣдныя лица съ глазами лошадей. Такъ у меня выходитъ, по крайней мѣрѣ. Япъ, япъ, пробовалъ.

Или можно тута, а внизу, а внизу — опушку. Помѣщеніе мы расширимъ, тутъ, тутъ и тамъ все снимемъ, я вчера вызвалъ мастера, но онъ почему-то не пришелъ».

«Много бываетъ народу?» — спросилъ Мартынъ.

«Обыкновенно — да. Сейчасъ не обѣденный часъ, не судите. Но вообще... И хорошо представлена литературная быратья. Ракитинъ, напримѣръ, ну, знаете, журналистъ, всегда въ гетрахъ, большой проникёръ... А на дняхъ, бу, а на-дняхъ, бу, Сережа Бубновъ, буй, буй, — неистовствовалъ, билъ посуду, у него запой, любовное несчастье, нехорошо, — а вѣдь это же жениховствомъ папахло».

Данилевскій вздохнулъ, постукалъ пальцами по столу и, медленно вставъ, ушелъ на кухню. Онъ опять появился, когда Мартынъ снималъ свою шляпу съ вѣшалки. «Завтра шашлыкъ, — сказалъ Данилевскій, — ждемъ васъ», — и у Мартына мелькнуло желаніе сказать что-нибудь очень хорошее этому милому, грустному, такъ мелодично заикающемуся человѣку; но что, собственно, можно было сказать?

Пройдя черезъ мощеный дворъ, гдѣ посрединѣ, на газонѣ, стояла безносая статуя и росло нѣсколько туй, онъ толкнулъ знакомую дверь, поднялся по лѣстницѣ, отзывавшей капустой и кошками, и позвонилъ.

Ему открылъ молодой нѣмецъ, одинъ изъ жильцовъ, и, предупредивъ, что Бубновъ боленъ, постучалъ на ходу къ нему въ дверь. Голосъ Бубнова хрипло и уныло завопилъ: «Херайнъ».

Бубновъ сидѣлъ на постели, въ черныхъ штанахъ, въ открытой сорочкѣ, лицо у него было опухшее и небритое, съ багровыми вѣками.