Проѣхалъ открытый фургонъ, запряженный парой тощихъ лошадей, и тамъ громоздилась цѣлая обстановка, — кушетка, комодъ, море въ золоченой рамѣ и еще много всякой другой грустной рухляди. Черезъ пятнистый отъ сырости асфальтъ прошла женщина въ траурѣ, катя колясочку, въ которой сидѣлъ синеглазый внимательный младенецъ и, докативъ колясочку до панели, она нажала и вздыбила ее. Пробѣжалъ пудель, догоняя черную левретку; та боязливо оглянулась, дрожа и поднявъ согнутую переднюю лапу. «Что это въ самомъ дѣлѣ, — подумалъ Мартынъ.
— Что мнѣ до всего этого? Вѣдь я же вернусь. Я долженъ вернуться». Онъ вошелъ въ холль гостиницы. Оказалось, что Дарвина еще нѣтъ.
Тогда онъ выбралъ въ холлѣ удобное кожаное кресло и, отвинтивъ колпачекъ съ пера, принялся писать матери. Пространство на открыткѣ было ограниченное, почеркъ у него былъ крупный, такъ что вмѣстилось немного. «Все благополучно, — писалъ онъ, сильно нажимая на перо. — Остановился на старомъ мѣстѣ, адресуй туда же. Надѣюсь, дядинъ флюсъ лучше. Дарвина я еще не видалъ.
Зилановы передаютъ привѣтъ. Напишу опять не раньше недѣли, такъ какъ ровно не о чемъ. Many kisses». Все это онъ перечелъ дважды, и почему то сжалось сердце, и прошелъ по спинѣ холодъ. «Ну, пожалуйста, безъ глупостей», — сказалъ себѣ Мартынъ и, опять сильно нажимая, написалъ маіоршѣ съ просьбой сохранять для него письма. Опустивъ открытки, онъ вернулся, откинулся въ креслѣ и сталъ ждать, поглядывая на стѣнные часы. Прошло четверть часа, двадцать минутъ, двадцать пять.
По лѣстницѣ поднялись двѣ мулатки съ необыкновенно худыми ногами. Вдругъ онъ услышалъ за спиной мощное дыханіе, которое тотчасъ узналъ. Онъ вскочилъ, и Дарвинъ огрѣлъ его по плечу, издавая гортанныя восклицанія. «Негодяй, негодяй, — радостно забормоталъ Мартынъ, — я тебя ищу съ утра».
Дарвинъ какъ будто слегка пополнѣлъ, волосы порѣдѣли, онъ отпустилъ усы, — свѣтлые, подстриженные, вродѣ новой зубной щетки. И онъ и Мартынъ были почему-то смущены, и не знали, о чемъ говорить, и все трепали другъ друга, посмѣиваясь и урча.
«Что же ты будешь пить, — спросилъ Дарвинъ, когда они вошли въ тѣсный, но нарядный номеръ, — виски и соду? коктэйль? или просто чай?» «Все равно, все равно, что хочешь», — отвѣтилъ Мартынъ и взялъ со столика большой снимокъ въ дорогой рамѣ. «Она», — лаконично замѣтилъ Дарвинъ. Это былъ портретъ молодой женщины съ діадемой на лбу. Сросшіяся на переносицѣ брови, свѣтлые глаза и лебединая шея, — все было очень отчетливо и властно.
