Подвигъ

И вообще все это англійское, довольно въ сущности случайное, процѣживалось сквозь настоящее, русское, принимало особые русскіе оттѣнки.

На заднемъ планѣ первыхъ кембриджскихъ ощущеній все время почему-то присутствовала великолѣпная осень, которую онъ только-что видѣлъ въ Швейцаріи. По утрамъ нѣжный туманъ заволакивалъ Альпы. Гроздь рябины лежала посреди дороги, гдѣ колеи были подернуты слюдянымъ ледкомъ. Ярко-желтая листва березъ скудѣла съ каждымъ днемъ, несмотря на безвѣтріе, и съ задумчивымъ весельемъ глядѣло сквозь нее бирюзовое небо.

Рыжѣли пышные папоротники; плыли по воздуху радужныя паутинки, которыя дядя Генрихъ называлъ волосами Богородицы. Иногда Мартынъ поднималъ голову, думая, что слышитъ далекое, далекое курлыканіе журавлей, — но ихъ не было. Онъ много бродилъ, чего-то искалъ, ѣздилъ на скверномъ велосипедѣ одного изъ работниковъ по шелестящимъ тропинкамъ, а Софья Дмитріевна, сидя на скамейкѣ подъ кленомъ, задумчиво прокалывала остріемъ трости сырые багровые листья на бурой землѣ. Такой разнообразной и дикой красоты не было въ Англіи, природа казалась оранжерейной, ручной; въ геометрическихъ садахъ, подъ моросящимъ небомъ, она умирала безъ роскошныхъ причудъ, но по-своему были прекрасны розовато-сѣрыя стѣны, прямоугольные газоны, покрытые въ рѣдкія погожія утра блѣднымъ серебромъ инея и выгнутый каменный мостикъ надъ узкой рѣкой, образовавшій полный кругъ со своимъ совершеннымъ отраженіемъ.

Ни скверная погода, ни ледяная стужа спальни, гдѣ традиція запрещала топить, не могли измѣнить мечтательную жизнерадостность Мартына. Одиночество веселило его. Свою рабочую комнату, жаркій каминъ, пыльную піанолу, безобидныя литографіи по стѣнамъ, низкія плетеныя кресла и дешевыя фарфоровыя штучки на полочкахъ, — все это онъ отъ души полюбилъ. Когда, поздно вечеромъ, умирало священное пламя камина, онъ кочергой скучивалъ мелкіе, еще тлѣющіе остатки, накладывалъ сверху щепокъ, наваливалъ гору угля, раздувалъ огонь фукающими мѣхами или, занавѣсивъ пасть очага просторнымъ листомъ «Таймса», устраивалъ тягу: напряженный листъ пріобрѣталъ теплую прозрачность, и строки на немъ, мѣшаясь съ просвѣчивающими строками на исподѣ, казались диковинными знаками тарабарскаго языка.