Затѣмъ, когда гулъ и бушеваніе огня усиливались, на газетномъ листѣ появлялось рыжее, темнѣющее пятно и вдругъ прорывалось, вспыхивалъ весь листъ, тяга мгновенно его всасывала, онъ улеталъ въ трубу, — и поздній прохожій, магистръ въ черномъ плащѣ, видѣлъ сквозь сумракъ готической ночи, какъ изъ трубы вырывается въ звѣздную высь огневласая вѣдьма, и на другой день Мартынъ платилъ денежный штрафъ.
Будучи одаренъ живымъ и общительнымъ нравомъ, Мартынъ оставался одинъ недолго. Довольно скоро онъ подружился съ нижнимъ жильцомъ, Дарвиномъ, да познакомился кое-съ-кѣмъ на футбольномъ полѣ, въ клубѣ, въ общей столовой.
Онъ замѣтилъ, что всякій считаетъ должнымъ говорить съ нимъ о Россіи, выяснить, что онъ думаетъ о революціи, объ интервенціи, о Ленинѣ и Троцкомъ, а иные, побывавшіе въ Россіи, хвалили русское хлѣбосольство или спрашивали, не знаетъ ли онъ случайно Иванова изъ Москвы. Мартыну такіе разговоры претили; небрежно взявъ со стола томъ Пушкина, онъ начиналъ переводить вслухъ стихи: «Люблю я пышное природы увяданье, въ багрецъ и золото одѣтые лѣса».
Это возбуждало недоумѣніе, — и только одинъ Дарвинъ, большой, сонный англичанинъ въ канареечно-желтомъ джамперѣ, развалясь въ креслѣ, сопя трубкой и глядя въ потолокъ, одобрительно кивалъ.
Этотъ Дарвинъ, зачастивъ вечерами къ Мартыну, подробно освѣтилъ, ему въ назиданіе, нѣкоторыя строгія, исконныя правила: не полагается студенту ходить по улицѣ въ шляпѣ и въ пальто, какъ бы холодно ни было; нельзя ни здороваться за руку, ни желать добраго утра, а слѣдуетъ всякаго знакомаго, будь онъ самъ Томпсонъ, объявившій войну атому, привѣтствовать широкой улыбкой и развязнымъ междометіемъ.
Нехорошо кататься по рѣкѣ въ обыкновенной гребной лодкѣ, — для этого есть роброи, пироги и другіе виды шлюпокъ. Никогда не нужно повторять старыя университетскія остроты, которыми сразу увлекаются новички. «Но помните, — мудро добавилъ Дарвинъ, — и въ соблюденіи этихъ традицій не слѣдуетъ заходить слишкомъ далеко, и иногда, чтобы огорошить снобовъ, бываетъ полезно выйти на улицу въ котелкѣ, съ зонтикомъ подмышкой».
У Мартына создалось впечатлѣніе, что Дарвинъ уже давно, нѣсколько лѣтъ, въ университетѣ, и онъ пожалѣлъ его, какъ жалѣлъ всякаго домосѣда. Дарвинъ его поражалъ своей сонностью, медлительностью движеній, какой-то комфортабельностью всего существа.
