Человѣческая мысль, летающая на трапеціяхъ звѣздной вселенной, съ протянутой подъ ней математикой, похожа была на акробата, работающаго съ сѣткой, но вдругъ замѣчающаго, что сѣтки въ сущности нѣтъ, — и Мартынъ завидовалъ тѣмъ, кто доходитъ до этого головокруженія и новой выкладкой превозмогаетъ страхъ. Предсказать элементъ или создать теорію, открыть горный хребетъ или назвать новаго звѣря, — все было равно заманчиво. Въ наукѣ исторической Мартыну нравилось то, что онъ могъ ясно вообразить, и потому онъ любилъ Карляйля.
Плохо запоминая даты и пренебрегая обобщеніями, онъ жадно выискивалъ живое, человѣческое, принадлежащее къ разряду тѣхъ изумительныхъ подробностей, которыми грядущія поколѣнія, пожалуй, пресытятся, глядя на старыя, моросящія фильмы нашихъ временъ. Онъ живо себѣ представлялъ дрожащій бѣлый день, простоту черной гильотины, и неуклюжую возню на помостѣ, гдѣ палачи тискаютъ голоплечаго толстяка, межъ тѣмъ, какъ въ толпѣ добродушный гражданинъ поднимаетъ подъ локотки любопытную, но низкорослую гражданку.
Наконецъ, были науки, довольно смутныя: правовые, государственные, экономическіе туманы; они устрашали его тѣмъ, что искра, которую онъ во всемъ любилъ, была въ нихъ слишкомъ далеко запрятана. Не зная, на что рѣшиться, что выбрать, Мартынъ постепенно отстранилъ все то, что могло бы слишкомъ ревниво его завлечь. Оставалась еще словесность. Были и въ ней для Мартына намеки на блаженство; какъ пронзала пустая бесѣда о погодѣ и спортѣ между Гораціемъ и Меценатомъ или грусть стараго Лира, произносящего жеманныя имена дочернихъ левретокъ, лающихъ на него! Такъ же, какъ въ Новомъ Завѣтѣ Мартынъ любилъ набрести на «зеленую траву», на «кубовый хитонъ», онъ въ литературѣ искалъ не общаго смысла, а неожиданныхъ, озаренныхъ прогалинъ, гдѣ можно было вытянуться до хруста въ суставахъ и упоенно замереть.
Читалъ онъ чрезвычайно много, но больше перечитывалъ, а въ литературныхъ разговорахъ бывали съ нимъ несчастные случаи: онъ разъ спуталъ, напримѣръ, Плутарха съ Петраркой и разъ назвалъ Кальдерона шотландскимъ поэтомъ.
Расшевелить его удавалось не всякому писателю. Онъ оставался холоденъ, когда, по дядиному совѣту, читалъ Ламартина, или когда самъ дядя декламировалъ со всхлипомъ «Озеро», качая головой и удрученно приговаривая «Comme c'est beau!» Перспектива изучать многословныя, водянистыя произведенія и вліяніе ихъ на другія многословныя, водянистыя произведенія была мало прельстительна.
