Такъ бы онъ, пожалуй, ничего не выбралъ, если бъ все время что-то не шептало ему, что выборъ его несвободенъ, что есть одно, чѣмъ онъ заниматься обязанъ. Въ великолѣпную швейцарскую осень онъ впервые почувствовалъ, что въ концѣ концовъ онъ изгнанникъ, обреченъ жить внѣ родного дома. Это слово «изгнанникъ» было сладчайшимъ звукомъ: Мартынъ посмотрѣлъ на черную еловую ночь, ощутилъ на своихъ щекахъ байронову блѣдность и увидѣлъ себя въ плащѣ. Этотъ плащъ онъ надѣлъ въ Кембриджѣ, даромъ, что былъ онъ легонькій, изъ прозрачноватой на свѣтъ матеріи, со многими сборками, и съ крылатыми полурукавами, которые закидывались за плечи.
Блаженство духовнаго одиночества и дорожныя волненія получили новую значительность. Мартынъ словно подобралъ ключъ ко всѣмъ тѣмъ смутнымъ, дикимъ и нѣжнымъ чувствамъ, которыя осаждали его.
Профессоромъ русской словесности и исторіи былъ въ ту пору небезызвѣстный Арчибальдъ Мунъ. Въ Россіи онъ прожилъ довольно долго, всюду побывалъ, всѣхъ зналъ, все перевидѣлъ. Теперь, черноволосый, блѣдный, въ пенснэ на тонкомъ носу, онъ безшумно проѣзжалъ на велосипедѣ съ высокимъ рулемъ, сидя совсѣмъ прямо, а за обѣдомъ, въ знаменитой столовой съ дубовыми столами и огромными цвѣтными окнами, вертѣлъ головой, какъ птица, и быстро, быстро крошилъ длинными пальцами хлѣбъ.
Говорили, единственное, что онъ въ мірѣ любитъ, это — Россія. Многіе не понимали, почему онъ тамъ не остался. На вопросы такого рода Мунъ неизмѣнно отвѣчалъ: «Справьтесь у Робертсона» (это былъ востоковѣдъ) «почему онъ не остался въ Вавилонѣ».
Возражали вполнѣ резонно, что Вавилона уже нѣтъ. Мунъ кивалъ, тихо и хитро улыбаясь. Онъ усматривалъ въ октябрьскомъ переворотѣ нѣкій отчетливый конецъ. Охотно допуская, что со временемъ образуется въ совѣтскомъ союзѣ, пройдя черезъ первобытныя фазы, извѣстная культура, онъ вмѣстѣ съ тѣмъ утверждалъ, что Россія завершена и неповторима, — что ее можно взять, какъ прекрасную амфору, и поставить подъ стекло. Печной горшокъ, который тамъ теперь обжигался, ничего общаго съ нею не имѣлъ.
Гражданская война представлялась ему нелѣпой: одни бьются за призракъ прошлаго, другіе за призракъ будущаго, — межъ тѣмъ, какъ Россію потихоньку укралъ Арчибальдъ Мунъ и заперъ у себя въ кабинетѣ. Ему нравилась ея завершенность. Она была расцвѣчена синевою водъ и прозрачнымъ пурпуромъ пушкинскихъ стиховъ. Вотъ уже скоро два года, какъ онъ писалъ на англійскомъ языкѣ ея исторію, надѣялся всю ее уложить въ одинъ толстенькій томъ.
